константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

Н.А. Молчанова

Символика женского имени в лирике К.Д. Бальмонта.

Нет необходимости доказывать значимость имени в литературном произведении, этой проблеме посвящены классические работы А.Ф. Лосева[1], П.А. Флоренского[2], Д.С. Лихачева[3], материалы специальных научных конференций и симпозиумов. Вместе с тем при конкретном анализе поэтики имени  всегда возникают значительные слож-ности, особенно в том случае, если речь идет о писателе-модернисте. «Имя – тончайшая плоть, посредством которой объявляется духовная сущность <…>. Именно высота его, т. е. степень обобщенности и сгущающая сила имен, делает эти типы личностного бытия трудно доступными, трудно объяснимыми, трудно усвояемыми в практическом мышлении»[4], – писал в свое время П.А. Флоренский.

Цель данной статьи – попытаться разобраться в истоках и характере символики женских имен в творчестве одного из зачинателей русской символизма – К.Д. Бальмонта. О магическом, сакральном значении имени в человеческой жизни Бальмонт говорил в своей программной лекции-статье «Поэзия как волшебство» (1915). А в итоговой книге 1916 года «Ясень» в стихотворении  «Имена» он писал:

 

Есть волшебство вещей и их имен,

Есть буквенное, нет, лишь звуковое

Гадание в преджизненном покое,

Что угадавшись, выявило сон[5].

Разумеется, в его поэзии можно отыскать немалое количество «волшебных» мужских имен. Однако в письме к поэтессе и переводчице  Л. Н. Вилькиной Бальмонт признавался: «Меня интересуют только женские души»[6]. Иногда он объяснял это тем, что женской души ему не хватало с детства: у него было шесть братьев и ни одной сестры. Поэтому к некоторым женщинам, с которыми у него был не только обычный «роман», но и духовная близость, особенно в отношении  искусства, поэзии, он обращался со словом «сестра» и продолжал с ними дружить. Женские души Бальмонт считал более тонкими, отзывчивыми, мягкими, и в нем самом некоторые современники (например, В.Я. Брюсов) находили эти «женские» качества.

В первый эмигрантский сборник «Дар земле» (Париж, 1921) Бальмонт включил цикл стихотворений «Имена», в котором, как он выражался, «сплетал в венок» имена всех своих любимых женщин. Первое женское имя, надолго  вошедшее в  его творчество – Лариса («…весенняя Лариса вонзила в сердце мне любовь[7]). Настроения, переживания поэта, относящиеся к первой жене (Ларисе Михайловне Гарелиной), отразились в ряде стихотворений, вошедших в книги «Под северным небом» (1894), «В безбрежности» (1895) и «Горящие здания» (1900): «О, женщина, привыкшая играть...», «Дышали твои ароматные плечи...», «Кошмар», «Нет, мне никто не сделал столько зла...», «Лесной пожар». В них встает образ обольстительной, но в то же время коварной женщины в духе инфернальных героинь Достоевского, которые несут в своей любви не только удовольствия эроса, но и  страдания, и гибельное начало. Характерно, что Бальмонт в автобиографическом рассказе, вошедшем в сборник «Воздушный путь», называл свою первую жену Мелитта. Это имя происходит от древнегреческого слова «мелисса», что значит «пчела», «мед» (Мелитта от Мелитина – медовая), с пчелой связаны понятия меда и жала-яда (поэтому Лариса – «мой вампирный гений»[8]). В эмигрантском  стихотворении поэта «Косогор» есть такая строка: «Пил я счастье, вместо меда выпил яд»[9]. Итог отношениям с Ларисой Михайловной и своей попытки самоубийства в 1890-м году на почве этих отношений  Бальмонт подвел в стихотворении «Воскресший»:

Ты обманулся сам в себе

И в той, что льет теперь рыданья,

Но эти мелкие страданья

Забудь. Служи одной судьбе[10].

Исконное греческое значение имени Лариса – чайка было тоже хорошо известно Бальмонту. М. Волошин в своем дневнике записал признание друга, сделанное им в марте 1915 года: «Ах, как трудно было уйти от Ларисы. Я раз сказал ей: “Я тебя больше не люблю, нам надо расстаться”. Она так согнулась в кресле и повторяла: “Чайка! Чайка!” Ларисса – значит чайка. Т.е., что и она такая же бесприютная»[11]. Вскоре после этого разговора с  женой Бальмонт напишет «скандинавское» стихотворение «Чайка» (вошло в книгу «Под северным небом»).  Если принять во внимание тот факт, что, начиная с 1890-х годов, на протяжении почти десятилетия,  между К.Д. Бальмонтом и А.П. Чеховым были достаточно близкие отношения[12],  представляется убедительной версия Л.И. Будниковой, предположившей, что Лариса Михайловна Гарелина (в юности страстно мечтавшая о сцене) могла стать одним из прототипов образа Нины Михайловны Заречной в чеховской «Чайке»[13].

Совсем другой женский тип воплощался, и соответственно иная символика имени использовалась Бальмонтом при создании образа Екатерины Алексеевны Андреевой (второй жены поэта). «Я полюбил тебя, лишь увидав впервые», – написал Бальмонт в стихотворении «Беатриче», в котором уподобил Екатерину  Андрееву Беатриче, возлюбленной Данте, воспетой им в стихотворной книге «Vita nuova».  Ей посвящены стихотворения 1893 года «Я расстался с печальной Луною» и «Разлука», включенные в сборник «Под северным небом». В книгу «В безбрежности» вошел  ряд стихотворений, отразивших перипетии любовного чувства поэта, связанные с Е.А. Андреевой: «Отчего нас всегда опьяняет Луна?..», «Черноглазая  лань», «Я боюсь, что любовью кипучей...», «Ночные цветы». Образ  Луны в стихах Бальмонта почти всегда ассоциируется с женщиной, но применительно к Кате, как он звал вторую жену, этот образ имеет особый смысл: ее чувства подобны живительной прохладе, это не огонь, а ровный матово-серебристый свет.

Бальмонт несомненно знал, что имя Екатерина имеет в корне своем значение чистоты, незапятнанности. В то же время нельзя согласиться с утверждением Т.П. Шитовой, что этот образ воплощал в себе «позитивный мотив “Вечной Женственности”»[14] в лирике поэта. Дело в том, что Бальмонт не разделял соловьевских философских воззрений, хотя и посвятил В.С. Соловьеву стихотворение «Воздушная дорога» (включено в книгу 1903 г. «Только любовь»).

Екатерина Андреева до конца жизни являлась для Бальмонта Беатриче. Она была настоящей духовной спутницей поэта, она оставалась  самым близким человеком, несмотря на то, что у него были и другие любови,  влюбленности и увлечения, в том числе две женщины, от которых  были дети, — Елена Цветковская и Дагмар Шаховская. Образ Катерины-Беатриче, как прекрасное видение прошлого, не случайно возник в последней поэтической книге Бальмонта «Светослужение» (1937) в стихотворениях «Давно», «Но я люблю тебя…», «Газель». Последнее завершалось строками:

Где бы ни был я, с тобой я сердцем вновь,

Страстная меж страстных, в таинствах сплетений.

Ты одна моя – бессмертная любовь[15].

Как и многие другие поэты-символисты, Бальмонт был склонен к мифологизации  женских имен и самих своих отношений с женщинами. Написано уже несколько исследований, в которых по-разному освещается взаимоотношения «солнечного барда» с М.А. Лохвицкой[16]. Наверное, можно согласиться с Т.Ю. Шевцовой в том, что на бытовом уровне никакого «романа» не существовало, это был миф, создаваемый обоими поэтами. В стихотворении «Я знал» из книги «Тишина» (1898) Мирра Лохвицкая названа «Богиней»:

Из женственных женщин богиню избрав,

Я жду – я люблю – бесконечно[17].

Ей, наряду с другими, была посвящена самая звездная книга поэта «Будем как Солнце» («художнице вакхических видений, русской Сафо, М.А. Лохвицкой, знающей толк в колдовстве»). Любовно-эротический раздел этой книги «Зачарованный грот» открывался стихотворением, в котором мифологизируются и прямое (древнееврейское) значение имени поэтессы Мирра  («миртовая ветвь») и ее поэтический «псевдоним»:

О, Сафо, знаешь только ты, –

Чье имя – сладость аромата, –

Неизреченныя мечты,

Для нас блеснувшие когда-то[18].

«Мифотворчеству» положила конец внезапная смерть поэтессы, на которую Бальмонт откликнулся тремя стихотворениями, опубликованными в «Журнале для всех» (1905. № 10.  С. 601 – 602). В первом из них, вошедшем через много лет в книгу «Зарево зорь» (1912), поэт мечтал, обыгрывая любимую световую символику М. Лохвицкой:

Мне чудится, что ты, в одежде духов света,

Витаешь где-то там, высоко над Землей,

Перед тобой твоя лазурная планета,

И алые вдали горят за дымной мглой[19].

Второе «Осень. Мертвый простор…» было включено Бальмонтом в книгу «Птицы в воздухе» (1908). А третье «Ты рождена, чтоб тучкой быть» впоследствии не переиздавалось. Следует напомнить, что именем Мирра в память о «русской Сафо» поэт назовет свою дочь от Елены Цветковской.

Иногда женское имя мифологизируется в поэзии Бальмонта с помощью создания ему легендарной родословной. Так произошло с норвежской поэтессой и журналисткой Дагни Кристенсен, она тоже вошла в круг лиц, которым была посвящена книга «Будем как Солнце»: «Рассветной мечте Дагни Кристенсен, валькирии, в чьих жилах течет кровь короля Гарольда Прекрасноволосого». В «Трилистнике», открывающем раздел «Млечный путь» (о духовной ипостаси любовного чувства), развивается тот же мотив «королевского» происхождения Дагни:

Да, тебя я знаю, знаю. Ты из рода королей.

Ты из расы гордых скальдов древней родины своей[20].

Эта легендарная «родословная» получит завершение в цикле «Имена» из книги «Дар земле»:

 

Правнучка Скандинавских  королей,

Валькирия, уставшая быть в бое,

Во взоре дремлет Море голубое,

Что знало много весел и рулей[21].

Впоследствии «валькирия» Дагни Кристенсен станет первой женой С. Пшибышевского.

Известно, что Бальмонт сочинил и собственную родословную. «По отцовской своей линии… моя мать, Вера Николаевна Лебедева, происходит от Монгольского Князя Белый Лебедь Золотой Орды»[22], – писал он В.В. Обольянинову. Им даже была написана поэма «Белый Лебедь», посвященная своим «татаро-монгольским» корням.

Иногда поэтом обыгрывалась звуковая оболочка женского имени, в частности, в  стихотворениях, посвященных дочерям В.В. Обольянинова Ирине и Веронике, которые были включены издателем-отцом в книгу «Светослужение». Вот, например, начало стихотворения «Греза»:

Желанно мне стройное имя Ирина,

Уж именем самым ты сердцу близка.

Далекая грезится сердцу долина,

Пред нами широкая плещет река[23].

Характеризуя в своей статье-лекции «Поэзия как волшебство» гласные («женские») и согласные («мужские») звуки речи, Бальмонт утверждал: «И – тонкая линия. Пронзительная вытянутая длинная былинка <…>. Р – один из тех вещих звуков, что участвуют означительно и в языке самых разных народов, и в рокотах всей природы»[24]. Отголоски этих рассуждений можно обнаружить в процитированных строках, а также в стихотворении, посвященном японской поэтессе Ягамате Инамэ (из книги «Дар земле»):

Пять легких звуков, Инамэ,

Во мне поют светло и звонко.

Махровой вишни, в полутьме,

Мне лепесток дала Японка,

И расцвела весна в зиме[25].

Женское имя нередко ассоциируется в его поэзии с природными явлениями: цветком (Вероника), журчанием ручья, солнечным лучом. В цикле «Семицветник» (из книги «Будем как Солнце»), посвященном Люси Савицкой,  Бальмонт восклицает:

…Кто может быть моей Люси нежнее?

Кто ярче всех? Люси, спроси ручей, цветы:

Лучи, ручей, цветы мне говорят, что – ты![26]

Пожалуй, любопытнее всего обстояло дело с именем Елена, связанным с третьей (гражданской) женой Бальмонта Еленой Константиновной Цветковской. В его поэтическом восприятии соединяются разные тенденции: мифологические, фольклорные, биографические, литературные. Естественно, что Елена (селена)  прежде всего «лунная».

Вещуньей сказок, снов и плена,

Свивая дрему в пелену,

Возникла лунная Елена,

И до сих пор веду войну[27],

– написал поэт в уже упоминавшемся цикле стихотворений «Имена».

А. Ханзен-Лёве не без оснований указывает, что  Бальмонт «среди символистов, действительно, был самым “синтетичным” поэтом: его стихотворения свободно комбинировали все мыслимые мифологические, фольклорные, архаико-античные, экзотически-неевропейские и другие мотивы»[28]. Казалось бы, имя Елена вызывает привычные ассоциации с  Еленой Спартанской, из-за которой возникла Троянская война. Однако в лирике Бальмонта такая параллель весьма слабо выражена, обнаруживается только в двух стихотворениях («Она покоится», «Она») в книге «Сонеты Солнца, Мёда и Луны» (1917). Чаще для него Елена, олицетворяющая собой саму «первозданную» сущность любви – «пенорожденная», т.е. она отождествляется  с Афродитой:

О, Елена, Елена, Елена,

Как  виденье, явись мне скорей.

Ты бледна и прекрасна как пена

Озаренных Луною морей[29].

Подчас витает над бальмонтовской Еленой тень сказочной Елены Прекрасной (в книге «Жар-птица»). Кроме того, на поэта в определенной степени повлияли стихотворения Э.По «К Елене». Э.По К. Бальмонт называл в книге «Горные вершины»  (1904 г.), «гением открытия», он неоднократно переводил  стихи американского поэта, в том числе и  «О, Елена, твоя красота для меня…», «Тебя я видел раз, один лишь раз…»[30].

Елене Цветковской посвящены стихотворения «Лунная соната», «Звезда звезде», «К Елене» в книге «Только любовь», стихотворение «Любовь» в книге «Птицы в воздухе», цикл «Цветочный сон» в книге «Зарево зорь»,  с нею  также связано несколько текстов из книги «Зеленый вертоград». «Вечерняя Луна», «морская пена», «синие (или «голубые») глаза», воплотившийся в жизни сказочный «сон» – постоянные приметы ее образа в поэзии Бальмонта. Предметом символизации нередко становится цвет «крылатых» глаз любимой женщины:

Глаза твои синие – как зеленый далекий лес,

Пред Солнцем сияющим с высоких и синих Небес.

Глаза твои синие – как сумрак летящих бурь,

В них грозы грядущие, в них спящего сердца лазурь…[31].

Иногда в процесс мифотворчества вовлекается  фамилия Елены, среди стилизаций сектантских песнопений в книге «Зеленый вертоград» есть показательный диалог «брата» и «сестры»:

– Я из града Ветрограда,

Называюсь “Вей”.

– Я из града Цветограда,

Я “Огонь очей”…

– Я во граде Ветрограде

Водоем взломлю.

– Я во граде Цветограде

Пропою “Люблю”[32].

Однако главной чертой бальмонтовской Елены является ее готовность безраздельно, всецело принадлежать Поэту:

Твои глаза глядят, когда глядят,

Твой поцелуй – воистину лобзанье,

И для меня ты примешь истязанья

И для меня, со мною, примешь яд…[33]

 

Следует признать, что представленный «венок» составленный из женских имен в лирике К.Д. Бальмонта, далеко не полон, и все же он позволяет судить об оригинальности его символики и мировидения.



[1] Лосев А.Ф. Философия имени // А.Ф. Лосев. Бытие. Имя. Космос. – М., 1993.

[2] Флоренский П.А. Имена. – М., 1998.

[3] Лихачев Д.С. От исторического имени литературного героя к вымышленному // Д.С. Лихачев. Человек в литературе Древней Руси. – М., 1970.

[4] Флоренский П.А. Имена.  – С. 463, 469.

[5] Бальмонт К.Д. Ясень. Видение Древа. – М., 1916. – С. 20.

[6] РО ИРЛИ. Ф. 39. Оп. 3. Ед. хр. 823. Письмо от 7 (19) января 1898 г.

[7] Бальмонт К.Д. Дар земле. – Париж, 1921. С. 99.

[8] Бальмонт К.Д. Стихотворения. – Л., 1969, С.164.

[9] Бальмонт К. Д. Стихотворения. С. 492.

[10] Бальмонт К.Д. Полное собрание стихов. – М., 1914. Т. 1. С. 137.

[11] Волошин Максимилиан. Автобиографическая проза. Дневники. – М., 1991. С. 308.

[12] См.: Нинов А.А. Чехов и Бальмонт // Вопросы литературы. 1980. № 1. С. 98 – 130; Романов А.Ю. «Бесприютная чайка из дальней страны» (К вопросу об истоках замысла и прототипах образа Треплева) // Чеховина. Полет «Чайки». – М., 2001. С. 154 – 170.

[13] Будникова Л.И. Творчество К.Д. Бальмонта в контексте русской синкретической культуры конца XIX – начала XX века. – Челябинск, 2006. С. 329.

[14] Шитова Т.П. Женщина в лирике К.Д. Бальмонта. Поэтика,            образ, миф. Автореф. дис…канд. филол. наук. – Иваново, 2003. С.8.

[15] Бальмонт К.Д. Светослужение. – Воронеж, 2005. С. 35.

[16] Александрова Т.Л. Жизнь и поэзия Мирры Лохвицкой // Лохвицкая Мирра. Путь к неведомой отчизне. – М., 2003. С. 36 – 37; Шевцова Т.Ю. Творчество Мирры Лохвицкой: Традиции русской литературной классики, связь с поэтами-современниками. Автореф. дис…канд. филол. наук.– М., 1998. С. 15 – 16.

[17] Бальмонт К.Д. Полное собрание стихов. – М., 1914. Т. 1. С. 183.

[18] Бальмонт К.Д. Полное собрание стихов. – М., 1908. Т.3. Будем как Солнце. С. 109.

[19] Бальмонт К.Д. Зарево зорь. – М., 1912. С. 48.

[20] Бальмонт К.Д. Будем как Солнце. С. 95.

[21] Бальмонт К.Д. Дар земле. – Париж, 1921. С. 106.

[22] Письма К.Д. Бальмонта к В.В.Обольянинову / Публ. П.В. Куприяновского и Н.А. Молчановой // П.В. Куприяновский, Н.А. Молчанова. К.Д. Бальмонт и его литературное окружение. – Воронеж, 2004. С. 183.

[23] Бальмонт К.Д. Светослужение. – Воронеж, 2005. С. 77 – 78.

[24] Бальмонт К.Д. Поэзия как волшебство // К.Д. Бальмонт. Стозвучные песни. Сочинения. – Ярославль, 1990. С. 293, 295.

[25] Бальмонт К.Д. Дар земле. – Париж, 1921. С. 106.

 

[26] Бальмонт К.Д. Полное собрание стихов. – М., 1908. Т.3. Будем как Солнце. С. 101.

[27] Бальмонт К.Д. Дар земле. – Париж, 1921. С. 99.

[28] Ханзен-Лёве А. Русское сектантство и его отражение в литературе модернизма // Русская литература и религия. Новосибирск. 1997.       С. 194 – 198.

[29] Бальмонт К.Д. Полное собрание стихов. – М., 1913. Т. 4. Только Любовь. С. 56.

[30] По Эдгар Аллан. Стихотворения: Сборник /Соств. Е.К. Нестеров. – М., 1988.

[31] Бальмонт К.Д. Зарево зорь. – М., 1912. С. 72.

[32] Бальмонт К.Д. Полное собрание стихов. – М., 1911. Т. 8.

Зеленый вертоград. Слова поцелуйные. С. 79.

[33] Бальмонт К.Д. Зарево зорь. – М., 1912. С. 72.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер