константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

Из альманаха «Шуя литературная» (Шуя, 2009)

Виктор Верстаков

* * *

В пурпурном плаще полководца,
в тюремном бушлате худом,
а может, и голым придётся
вернуться в родительский дом.
– Великую выиграл битву!
– Великое зло испытал!
– Великому Богу молитву
За вас я, родные, читал.

Анна Башмакова

* * *

Я шла, и пыльная дорога
Хранила мой нечёткий след.
Души неясная тревога
И осени начальной свет!
Дрожали ароматы поля
Ещё не скошенных овсов,
Когда на голубом приволье
Раздался журавлиный зов!
И в этом крике столько боли
Прощанья с родиной своей,
Что, став свидетелем невольным,
За клином чёрным журавлей
Я, голову задрав, следила:
Что вас ведёт? Какая сила?
А мой неясный след хранила
Дорога посреди полей…

Николай Бодунов

Осень

Журавли, тоскуя очень,
Подались в чужую даль.
Принесла к нам в город осень
Листьев жёлтую печаль.

Травы охрой окропила,
Охватила грустью быт,
И о том, что раньше было,
Предлагает позабыть.

Только разве позабуду
Наши встречи и дела,
И о том, как, божье чудо,
Ты в судьбу мою вошла.

Увела нас путь-дорога
В царство солнечной любви.
Ты уж, осень, нас не трогай:
Мы пока что не твои.

Холоднее стали росы,
Спасу нет от желтизны…
Пусть своё диктует осень –
В наших душах – звон весны!

Владимир Гучин

* * *

Тает, увядает, пропадает,
Кружится от грусти голова.
Птицы улетают, опадает
Самая последняя листва.
Злобный ветер по задворкам рыщет,
Барабанит в тёмное окно.
Это осень. Что ещё напишешь?
Всё и так написано давно.
Вопреки прогнозам и приметам,
Ранние нагрянут холода.
Осень – ведь она и для поэтов
Болдинской бывает не всегда.
Но, надежд лишённые и смысла,
Будто некий замыкая круг,
Чьи-то неотправленные письма
Раритетом сделаются вдруг.
Тесен мир, но большего не надо.
Для мечты достаточно его.
То, что удивительное рядом,
Осенью заметнее всего.
Что-то очень близкое теряя,
Но потерей возвращая жизнь,
Тая, увядая, пропадая,
Этот миг – подолее продлись!

Ксения Зимина

Правда

Мне путь свободен в любую страну.
Грозить мне – напрасный труд.
Меня не подбить, не пустить ко дну,
В огне не горю я, в воде не тону,
И пули меня не берут.
Я знаю дорогу в людские сердца,
Мне мыслей понятен бег.
И ты не скрывай от меня лица,
Ведь если я спутник – то до конца,
И если друг – то навек.

 

Татьяна Калинина

* * *

Всё с тобою по-другому:
По-другому снег летит,
По-другому тропка к дому
Извивается в пути.

По-другому вьюга плачет,
По-другому лес молчит.
И слова звучат иначе,
Чем послышалось в ночи.

О тебе щебечут птицы…
Только, знаешь, в чём беда:
Я душою измениться
Не сумею никогда.

Мне нет яства слаще хлеба,
А вот ты понять не смог:
Выше неба – только небо,
Выше счастья – только Бог!

Елена Моругина

* * *

Ожоги душевные,
раны сердечные –
Всё исцелила
жизнь быстротечная.
Вновь загорюсь –
лето – время беспечное.
Вновь обожгусь –
то история вечная.
Мне ли загадывать,
карты раскладывать?
Умею любить –
не умею выгадывать.

Татьяна Мудрова

Тихое утро

Просыпаюсь от солнца.
В белёсом тумане река.
Отправляюсь в луга,
запоздалое лето.
И лепечет камыш,
и плывут над землёй облака,
И осталось мгновенье,
мгновенье одно до рассвета.
Я иду босиком, и за мной –
росный след по земле,
И в тумане укрылись
прибрежные заросли ивы.
Спят кувшинки на чистом,
прозрачном речном хрустале,
Притаившись в тени берегов
небольшого залива.
Пролетел ветерок,
прикоснулся легонько к щеке
И отправился дальше,
спеша успокоить кого-то…
Это тихое утро
на милой речушке-реке
Проведу, как всегда,
отрешась от тоски и заботы.

Владимир Патрикеев

Утрата

Прочернели леса,
захлебнулась в ухабах дорога,
Но по срубу колодца
натруженно ёрзает цепь,
А меня всё зовёт и зовёт
от родного порога
Мой берёзовый край –
берестовая светлая крепь.
В дальний путь я собрался
и взял сухари да горбушки,
Обойдусь чёрствым хлебом
да парою битых сапог…
И тропинкой лесной,
где не слышно пророчеств кукушки,
Я пошёл, подминая
поздней осени хрупкий ледок.
Деревнями иду,
где от времени рушатся ставни
И в глазницах халуп –
тени чёрные, ночи темней.
Как же так получилось,
что мы уничтожили главный,
Наш исконный уклад –
от глубинных и славных корней?
Чтоб не сгинуть в пути,
я согрелся в избёнке убогой.
В ней уютным теплом
заиграл огонёчек печной.
Мне хозяйка радушно
поесть предложила с дороги,
Усадила за стол
с деревенскою сытной едой.
…Видно исстари так повелось
(не по сказкам знакомо):
В час нелёгкий согреет
своим материнским теплом
Одинокая женщина –
светоч родимого дома,
Кем спасается Русь
и к кому я так кровно влеком.
Ах, российская боль…
Запустенье, полынь да терновник
Оставляем в наследство.
Деревня мертва – или нет?..
Я иду по Руси,
опуская глаза, как виновник,
И берёзовый край
тихим дождичком плачет мне вслед.

Ольга Рязанова

* * *

Бывает так, что всё вокруг знакомо
До мелочей, с начала до конца.
И каждая берёзка возле дома,
И каждая травинка у крыльца.

И вот однажды, предрассветной ранью,
Когда вглядишься в сумрак голубой,
Вдруг обернётся мир другою гранью,
И ты поймёшь, что он совсем иной.

И у окна застынешь в изумленье,
С душой, распахнутой навстречу чудесам.
Господь, как велики Твои творенья!
И волю дашь восторженным слезам.

Татьяна Сафронова

Романс

Я Вас люблю. Но Вам не нужно,
Чтоб рядом я по жизни шла.
И нарочито равнодушно
Я с Вами говорить должна.
«Ах, сударь, видно, быть морозу –
Такая яркая луна!» –
Я говорю, глотая слёзы,
Которыми душа полна.
Зима, весна, за летом – осень,
И вновь зимою замкнут круг.
Вновь на балу на нашем гость Вы,
Мы с Вами у окна, мой друг.
«Ах, сударь, видно, быть морозу –
Такая яркая луна!» –
Я говорю, глотая слёзы,
Которыми душа полна.
Душа кричит: «Люблю безмерно,
Вас вряд ли будут так любить…»
А равнодушный кавалер мой
Промолвил: «Да, морозу быть…»

Татьяна Сергеева

Спроси меня…

Спроси меня, чем прежде я жила? –
Скажу – любовью.
Я каждый миг свидания ждала
Тогда с тобою.

Спроси меня, чем я теперь жива? –
И вновь не скрою:
Родней всего на свете мне слова
Любви сыновней.

И дорог издалёка взгляд отца,
Как свет высокий,
И наш, листвой звенящий, белый сад
С вишнёвым соком…

Смотри, как буйно вишня зацвела
Опять без меры.
И я, как в первый раз, шепчу слова
Любви и веры.

Константин Сергеев

Речка юности моей

Ах, речка Теза, лебедь белая,
Среди лесов, лугов, полей
Течёшь ты, тихая и светлая,
Светлее юности моей.

То к травам ластишься у берега,
То галькой звонко прошуршишь,
То над собою тучки беглые
В зеркальных водах отразишь.

А ведь была рекой не тихою,
Трудягою большой была.
Со шлюзами да и с плотинами
До моря синего плыла.

Какие пароходы быстрые
Скользили здесь по глади вод…
Но не смогла однажды выстоять,
В людской попав водоворот.

И всё ж плывёшь ты, лебедь белая,
Где речка, где почти ручей…
Моя единственная, светлая,
Светлее юности моей.

Елена Сушина

* * *

На заре (или это мне снится?)
Прилетела странная птица:
Вся из росных туманов и света,
А на крыльях – блики рассвета.
И волнуется, и стрекочет,
Словно что-то сказать мне хочет,
Словно просит её послушать…
А ведь это родных наших души
Возвращаются к нам весною
С южным ветром, травой молодою,
С самым первым листочком зелёным
Под окошком растущего клёна.
Я хочу, чтобы всё так и было
С этой птицей розовокрылой,
Прилетевшей ко мне из рассвета
Чьей-то памятью, чьим-то приветом,
Тёплым словом, ласкающим взглядом:
Не тревожься, мы рядом, мы рядом…

Константин Сергеев

Подсолнухи

Песня

Под июльским ласковым солнышком
На зелёном бескрайнем приволье
Расцвели золотые подсолнушки,
Изголовьем прильнув к изголовью.

Припев:        Золотые мои, золотые!
Огневые мои, огневые!
Всю округу собой озарили,
Сердце песнею одарили.

Хоть чудес по земле нашей множество,
И одно пусть другого краше,
Но подсолнухи – дети солнышка –
Диво дивное русское наше.

Припев:        Золотые мои, золотые!
Огневые мои, огневые!
Всю округу собой озарили,
Сердце песнею одарили.

Лета красного добрые вестники –
Людям в радость на всю планету
Рассказать бы стихами и песнями
Про подсолнухи – чудо света.

Припев:        Золотые мои, золотые!
Огневые мои, огневые!
Всю округу собой озарили,
Сердце песнею одарили.

Татьяна Самойлова

Милосердие

Было это в прошлом веке, в трудные девяностые годы. Тогда многие мои соотечественники остались без денег и без работы. Ну и я осталась и сильно унывала. Пасха, а разговеться нечем.

Был месяц май и уже Радоница. День выдался тёплый, солнечный. Деревья выпустили свои флажки, нежно-зелёные листочки. Вокруг будто зелёный туман на фоне голубого неба, глаза отдыхают. Птицы поют, день помина усопших, радость Спасения живых и усопших, единение. Но когда веры нет – нет и радости…

Заречное кладбище. Сижу у могилок деда и бабушки. В душе безысходность. И тут слышу голос… нет, не Божий, но знакомый:

– Вам литию почитать?

Поднимаю голову – знакомый священник.

– Батюшка, у меня даже на хлеб денег нет.

Он входит в оградку, кадит ладаном могилки и поёт:

– Христос воскресе из мертвых…

А я заплакала.

Помянул батюшка моих родных, благословил меня, а уходя, положил на памятник две монеты по пять рублей (это ещё были деньги):

– Это тебе на хлебушек. И приходи завтра, что-нибудь придумаем.

А назавтра мне предоставили работу повара в трапезной храма святого Алексия Человека Божия, что на Маяковской улице.

Сколько лет прошло с тех пор, а для меня монета достоинством в пять рублей имеет свою цену: цену пластыря на раненую душу. А Радоница – день слияния и радости спасения и живых, и усопших… Возможно, что душа верующей бабушки привела ко мне священника на помощь.

Неисповедимы пути Господни.

Александр Штыков

Память

Рассказ старого фронтовика

По судьбе или по определению, но так уж вышло, что страшное слово «война» чёрным вороном пролетело над Россией и с хриплым карканьем заглянуло в каждый дом, в каждое окно, оставив в памяти россиян свой страшный след. Я тоже не стал исключением. Наша семья хорошо знает, что такое военное лихолетье, и меня, обычного шуйского мальчишку, с детства окружали люди, прошедшие войну. Это дядя Валя Карпенко, дядя Миша Ряховский и многие другие.

Сейчас я хорошо понимаю, рядом с какими удивительными людьми мне посчастливилось жить, а тогда они были для нас, мальчишек, обычными соседями. Кто-то из них ещё работал на предприятиях города, но в основном это были инвалиды и трудиться они уже не могли.

То, о чём я хочу рассказать вам сейчас, в моём далёком детстве поведал мне мой бывший сосед и тёзка дядя Миша Ряховский.

…У нас на соседней улице, прямо посередине её, был пруд. Летом мы в нём купались, зимой здесь играли в хоккей. Сюда обычно собиралась ребятня со всех концов посёлка, потому что это было у нас самое любимое место. Пруд был настолько старым, что нам казалось, будто он существовал всегда. Местами он уже начал зарастать тиной, и однажды летом его решили вычистить. Насосами откачали из пруда воду, и, когда дно подсохло, в пруд съехал бульдозер и начал сгребать со дна ил и водоросли, а экскаватор на берегу загружал всё это в грузовик.

Жители с интересом наблюдали за всем происходящим. Вдруг нож бульдозера вывернул из земли какой-то ящик и разломил его. Из ящика посыпались патроны. Сверху земля обвалилась, и из-под неё показалась гильза артиллерийского снаряда. Люди замахали руками:

– Стой! Стой! Взорвётся!

Все работы были немедленно остановлены. Вызвали милицию и сапёров. Весть об этом мгновенно облетела всю округу. Мы с ребятами тоже побежали к пруду, но там уже всё было оцеплено, а жители были эвакуированы на безопасное расстояние. Как мы потом узнали, из пруда было извлечено пять артиллерийских снарядов и ящик патронов.

Домой возвращались с моим соседом дядей Мишей Ряховским. Удивлённо качая головой, он сказал мне:

– Вот, Миша, где смерть-то притаилась… Никак не пойму, откуда здесь снаряды взялись? Ведь в Шуе войны-то не было, мы её сюда не допустили, хоть и коснулась она тогда каждого…

Дядя Миша помолчал немного и снова продолжал, обращаясь ко мне:

– А ведь кого-то могла бы сгубить, проклятая! Через столько-то лет…

Я заметил на щеках дяди Миши слёзы.

– Дядя Миша, что ж ты плачешь? Кто тебя обидел?

– Война, Миша, война, – ответил старый фронтовик. – Она мне до сих пор память бередит, заснуть ночами не даёт…

Дядя Миша глубоко вздохнул, словно сбрасывая с себя что-то очень тяжёлое, и продолжал:

– В войну я был командиром взвода разведчиков. Нашему батальону было приказано занять высоту на правом берегу реки Шпрее. Я и пять моих товарищей должны были произвести разведку укреплённых позиций противника и захватить «языка».

Был конец апреля. На деревьях уже появились молодые листочки, запах свежей зелени кружил голову, совсем как когда-то дома, в России. Вечером, едва стемнело, наша группа отправилась на задание. Чтобы выйти к реке, мы должны были пройти небольшой лесок, занятый нашими войсками. Не ожидая ничего плохого, шагнули в тень деревьев. Но не успели сделать и нескольких шагов, как раздался выстрел, за ним – второй, третий… Ребята кинулись к придорожной канаве.

– Откуда здесь взялся снайпер? – недоумённо спросил кто-то из бойцов. – Кругом наши, а он бьёт, да ещё ночью…

– От первого выстрела никто не по-страдал, – продолжал свой рассказ дядя Миша. – Вторым ранило сержанта Топоркова. Третий насмерть положил рядового Валю Кашина. Я передёрнул затвор и длинной очередью из автомата наповал уложил ночного стрелка. Больше выстрелов не было, я слышал, как снайпер упал на землю. На выстрелы прибежали танкисты: узнать, что случилось и кто стрелял. Забрав по-страдавших в ночной перестрелке бойцов, танкисты ушли, а я взял фонарик и зачем-то подошёл к убитому снайперу. Глянул ему в лицо и обомлел: на земле лежал мальчишка, ребёнок лет двенадцати, с пробитой в трёх местах грудью.

– Веришь ли, Миша, – едва сдерживая слёзы, обратился ко мне старый фронтовик, – у меня подкосились ноги и потемнело в глазах: я убил ребёнка! Обманутого, запуганного, обозлённого ребёнка. Знал я, конечно, насмотрелся, как лютовали фашисты на нашей земле, сколько детей наших, стариков, женщин погубили, никому пощады не давали. А вот смотрю на этого мальца – и веришь ли, нет, в душе ни злобы, ни ненависти, одна жалость, горло перехватило, дышать не могу…

Он лежал передо мной с открытыми глазами и смотрел в небо, а мне казалось, что смотрит он на меня! У меня у самого дома осталось трое таких же вот пацанов-погодков… Мои друзья всё поняли, успокаивали меня:

– Не казни себя, взводный, он же первым стрелять начал! Топоркова ранил, Ваню убил. Это же война: не ты его, так он – тебя…

– Я их слушал, умом всё понимал, только легче от этого не становилось, – продолжал свой рассказ дядя Миша.

– А ты вспомни, взводный, деревню под Смоленском, – бросил мне один из товарищей. – Там ведь тоже ребёнок был… или забыл?!

– И я вспомнил, Миша, вспомнил! – обращаясь ко мне, глухо заговорил мой тёзка. На мгновение он закрыл глаза рукой, словно ему невыносимо больно было видеть то, что открыла сейчас память. Пересилив себя, старый фронтовик продолжал:

– Однажды под Смоленском нас по-слали в разведку в небольшую деревушку, занятую фашистами. Нам нужно было узнать численность группировки и её вооружение, ну и, конечно, захватить «языка». Мы с товарищами заняли удобную позицию в березнячке возле деревни и стали наблюдать в бинокли за противником.

Немцев в деревне было не меньше роты. Нам они показались какими-то странными: весёлые ходят, песни поют, будто пьяные, словно и войны нет, только посты вокруг деревни выставлены. Бронетехники никакой видно не было, лишь машины стояли на окраине деревни, да пушки во дворах под копны замаскированы. Но одна пушка, через дорогу от сельсовета, была открыта и приготовлена для выстрела.

– Куда это они стрелять-то собрались? – спросил меня разведчик.

Не успел я ответить, Миша, как вижу: два дюжих немца выводят из сельсовета пожилого мужчину и девочку лет десяти и ставят к стене с вывеской «Сельсовет». Третий немец, довольно улыбаясь во всю свою сытую морду, навёл на них орудие, решив таким образом расправиться сразу и с сельсоветом, и с его председателем, и с этой девчушкой, может быть, его дочерью. Раздался выстрел, и всё было кончено. Только пыль от разбитой стены ещё висела над дорогой, да слышался весёлый гогот фашистов…

Дядя Миша опять надолго замолчал, а я всё никак не мог от него уйти, хоть мы уже и дошли до его дома. День был жаркий. Присев на скамейку возле калитки, он снял рубашку, и я увидел на теле этого совсем седого человека какие-то ямки.

– Дядя Миша, – спросил я его, – а что это за ямки у Вас на спине?

– Э-э, брат, у меня таких «ямок» по всему телу с добрый десяток наберётся. Одна такая «ямка» в двух миллиметрах от сердца сидит, – невесело улыбнулся сосед и добавил: – Знаешь, Мишуня, мне ведь довелось на войне не только своих однополчан хоронить, но и таких же вот, как ты, ребятишек, даже ещё и помоложе…

Он погладил меня по голове своей тёплой большой ладонью, обнял за плечи и, прижав к себе, продолжал:

– В Белоруссии это было… Пошли мы с моими ребятами-разведчиками в лес по грибы для нашей кухни. Грибов тогда много уродилось, хоть косой коси. И там же, в лесу, встретили ребятишек лет десяти-одиннадцати. Они, видно, только что пришли в лес: лукошки у них ещё пустые были. А сами – худющие! Голод-то в тех краях свирепствовал нешуточный.

Жалко нам их стало, так все грибы им и отдали, и они с полными лукошками побежали через поле домой.

Вдруг откуда-то из-за леса вынырнул «мессер» и на бреющем полёте начал детей расстреливать! Я им кричу «ложись!», но было уже поздно… Мой спутник – Гасият Сейфулин – вскинул винтовку и, надо ж такому случиться, подбил стервятника. «Мессер» со страшным рёвом врезался в землю где-то позади нас. Мы кинулись к детям, но спасать было уже некого. Вокруг валялись выпавшие из лукошек грибы… А мы, видевшие на войне немало смертей, в тот день поседели.

Мы, конечно, понимали, что после разгрома под Сталинградом немцы будут мстить местному населению, живущему на оккупированной территории, но то, что мне довелось пережить под городом Гродно, не приснится даже в страшном сне! Там, Миша, наша группа должна была нанести на карту расположение вражеских укреплений вокруг города и посёлка рядом с ним. Подойдя к посёлку, мы заняли удобную для наблюдения позицию, стараясь всю информацию удержать в памяти.

Наблюдая за близлежащей улицей, увидели, как три здоровенных немца зашли в дом и вытащили оттуда молодую женщину и маленького ребёнка. Мать привязали верёвкой к телеграфному столбу, а ребёнка – в костёр. А мать… Уж не знаю, как ей удалось только, освободилась от верёвок. Немцы стояли спиной к ней, не заметили, да и произошло всё в считанные секунды. Выхватила у фрица с пояса гранату, взорвала и себя, и фашистов…

Дядя Миша судорожно вздохнул, перебарывая охватившее волнение, и продолжал слегка охрипшим голосом:

– Мы обезумели от увиденного и от того, что ничем не могли помочь: выдавать себя не имели права, и было нас только пятеро, а немцев – целый карательный батальон. Зато потом, когда в дивизию были доставлены наши разведданные и захваченный нами «язык», мы перешли в наступление, и ничто уже не могло спасти фашистов от заслуженного возмездия!

На глазах у дяди Миши вновь блеснули слёзы. Я понял, чего стоили ему эти воспоминания, и принялся его успокаивать:

– Дядя Миша, всё уже позади, – и молча обнял его за плечи.

– Позади, говоришь? – спросил он, немного успокоившись. – А память? Её куда денешь? Сколько я своих однополчан похоронил – и не сосчитать! А я вот выжил! И эту женщину с малышом, и мальчишек, что «мессер» скосил, и мальчонку немецкого постоянно перед собой вижу… От этого куда деться? Ведь по ночам иногда снятся, и тогда хожу как шальной, всё из рук валится…

Дядя Миша умолк, всматриваясь куда-то вдаль… И я знал, что творится в его душе, в его сердце: мысленно он сейчас там, на войне, с теми ребятами-однополчанами, которые домой уже никогда не вернутся.

Ещё нет такого лекарства и таких слов, чтобы унять эту боль.

А ещё я подумал вот о чём. Да, неимоверно трудно вспоминать фронтовикам пережитое в годы войны, но это надо обязательно делать: никто, никакие книги и фильмы не расскажут молодым о тех суровых днях так, как сами участники Великой Отечественной.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер