константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

Театральные рецензии К.Д. Бальмонта. Вступительная статья и публикация В.Н. Крылова


Сотрудничество К.Д. Бальмонта в газетах и журналах начала 1890-х годов – тема малоизученная. До сих пор не собраны критические публикации Бальмонта этого периода. Данная публикация призвана внести свой скромный вклад в пополнение его литературно- критического наследия.

С 4 июля 1893 г. в Петербурге стала выходить еженедельная «Театральная газета» под редакторством П.И. Вейнберга; в объявлении об издании говорилось, что «цель издания – служить интересам искусства в самом серьезном его значении, стараясь о распространении в публике здравых взглядов на все, входящее в эту область, о недопущении на страницы того, что имеет источник в лично-пристрастном чувстве, в узко-партийной односторонности, – одним словом, о возвращении права гражданства тем незыблемым эстетическим законам, существование которых в настоящее время усердно отвергается многими и без которых однако немыслимо благотворное действие искусства в умственном и нравственном отношении» (Театральная газета, 1893, № 2, 11 июля, с. 1).

В этом же номере было объявлено, что в отделе беллетристики и истории театра «читатели будут встречать произведения Д.В. Аверкиева, С.А. Андреевского, П.Д. Боборыкина, гр. А.А. Голенищева-Кутузова, Д.В. Григоровича, А.Н. Майкова, Д.С. Мережковского, Я.П. Полонского, А.А. Потехина, А.Н. Плещеева и др.» А в № 3 дана программа «Театральной газеты»: 1) статьи по искусству вообще (т.е. по театру, музыке, пластическим искусствам, поэзии); 2) театральные, музыкальные, художественные и литературные новости, заметки и корреспонденции; 3) повести, стихотворения, сценки и т. п.; 4) драматические произведения (старого и текущего репертуара); 5) городская хроника. В еженедельнике были опубликованы «Письма об искусстве» И. Репина, стихотворение Вл. Соловьева «Если желанья бегут словно тени…», рассказ З. Гиппиус «Тишина».

Но «Театральная газета» интересна как издание, где были опубликованы этюды-портреты Д.С. Мережковского («Памяти Плещеева», «Памяти Тургенева»). Они вошли в цикл других портретов газеты, посвященных памяти художников. Здесь же мы обнаружили рецензии К.Д. Бальмонта. Сотрудничество Бальмонта с «Театральной газетой» было кратковременным. Известно, как трудно приживались в России издания, специализирующиеся на вопросах искусства. Их век был очень коротким. «Театральная газета» выходила только до конца 1893 года. Бальмонт поместил в ней две заметки – рецензии: на театральную постановку драмы В.А. Александрова «Спорный вопрос» (1893, № 15, 10 октября, подп. «К. Бальмонт») и на одноактную пьесу Т.Л. Щепкиной-Куперник «Вечность в мгновении» (1893, № 18, 22 октября, подп. «К. Б.»). Обе вышли в рубрике «Из Москвы».

Рецензии выдержаны в духе неприятия театральной рутины, преобладающей на русской сцене. На это нацелен и иронический пересказ в первой рецензии. Неслучайно и сравнение драмы В. Александрова с «Норой» Г. Ибсена, творчеством которого Бальмонт увлекался с юности, а в начале 90-х годов перевел с норвежского и подготовил к печати критико-биографическую книгу Г. Иегера «Генрих Ибсен». Другая мысль, объединяющая обе рецензии, – о несоответствии актерских талантов заурядному сценическому материалу.

Своеобразной иллюстрацией к заметкам Бальмонта служат воспоминания Г. Чулкова о театральной жизни Москвы 90-х годов из книги «Годы странствий»: «Будучи еще мальчишкой, в первых классах гимназии, я постоянно бывал в театре – изредка по пятницам у Корша, а чаще – в Малом театре, где успел пересмотреть весь тогдашний репертуар и всех мастеров нашей первоклассной драматической сцены. Многих актеров я видел и в частной жизни у моего дядюшки. В эти годы у него на журфиксах охотно бывали актеры. Некоторые хаживали и к нам играть в винт с моим отцом. Я смотрел на актеров, как на счастливых волшебников. Театр казался мне чудесным местом, и я сам мечтал об актерском ремесле, разучивал монологи Макбета и Гамлета, летом на подмосковных дачах устраивал спектакли. Этим предосудительным делом занимался я с четырнадцати лет.

Но с годами, продолжая восхищаться Ермоловой, Федотовой, Ленским, Горевым, Макшеевым, я уже чувствовал, что в Малом театре не все благополучно. Несмотря на зеленую свою молодость, я понимал, как низко стоит репертуар казенного театра. Шекспира и Шиллера ставили нечасто, зато пьесы моего дядюшки, Шпажинского и прочих не очень высоких драматургов не сходили со сцены.

Больно было смотреть на великолепных артистов, которые тратили свои силы на то, чтобы извлекать из ничтожества всякие сомнительные творения репертуарных поставщиков» (Чулков Г.И. Годы странствий. М., 1999. С. 223— 224).

Упомянутый Чулковым «дядюшка» – это и есть Владимир Александрович Александров (1856 – после 1918 – до 1929) – брат матери Чулкова, адвокат, драматург, автор пользовавшихся популярностью пьес «Спорный вопрос», «В новой семье», «История одного брака», шедших главным образом на сцене Малого театра.

Тексты рецензий печатаются по правилам
современной орфографии, но с сохранением
некоторых особенностей авторского письма.

1.

Из Москвы.

Малый театр, 1-го ноября. «Спорный вопрос». Драма в 4-х действиях Вл. Александрова.

Г. Вл. Александров назвал свою новую дра-му спорным вопросом. Нам думается, что ее вернее было бы назвать русской поправкой скандинавской драмы. На самом деле, лав-ры Генриха Ибсена не дают спать русским драматическим писателям, и один из них, г. Александров, взял на себя труд – поправить “Но-ру”, расширить ее содержание, внести побольше гуманизма в те психологические мотивы, которые в скандинавской драме звучат так резко. Но г. Владимир Александров забыл, что нужно обладать силой Ибсена для того, чтобы тягаться с Ибсеном....

«Спорный вопрос» разрабатывает тот же сю-жет, которым воспользовался Ибсен в «Hope» – разрыв мужа и жены, вследствие нравственного разлада. Ольга Васильевна Агафонова (г-жа Ермо-лова) молодая женщина, бывшая воспитанница дес-потической богатой старухи Болгаровой (г-жа Медведева), после шестилетнего супружества с архитектором Степаном Никаноровичем Агафоновым (г. Ленский), видит, что она не может ни любить, ни уважать своего мужа, низкопоклонника и льсте-ца перед богатыми, грубого и резкого – перед бед-ными. Архитектор Агафонов, подобно архитек-тору Сольнесу, пользуется строительными способ-ностями своего чертежника Гнухова (г. Правдин), которого он держит в черном теле, сам же получает вместо него премии и награды. Кроме этих лиц, мы видим на сцене шаржированный тип богатой купчихи Опенковой (г-жа Никулина), влюбленной в Агафонова, купеческого сына Полянова (г. Рыжов), влюбленного в Агафонову, и жизнерадостного адвоката Семенова (г. Южин), почерпающего остроты из «Будильника». В первом акте пьесы совершается разрыв между Агафо-новыми, после того как жена узнает о двусмысленных гражданских сделках мужа и видит, что он неисправим, что между ними нет человече-ских отношений и не может быть. Во втором акте мы видим Агафонову уже в меблированных комнатах, куда она переехала от мужа, взяв с собой дочь, маленькую девочку Катю (восп. Соко-лова). Друзья дома, Полянов и Опенкова, пользу-ются моментом разрыва и пытаются завладеть – первый Агафоновой, вторая Агафоновым. Но по-пытки их тщетны: добрый гений автора предвидит возможность примирения между супругами. Приезжает муж в новую квартиру жены и грозит отнять ребенка. В третьем акте отец действительно увозит ребенка, вырывая его у матери так резко и решительно, что мы невольно вспоминаем те страшные сказки, где злые колдуны похищают маленьких непослушных детей. Но тут-то и начинается спорный вопрос: где действительно должна находиться девочка, у отца или матери? Автор показывает, как без при-смотра матери девочка остается в полном забросе, нянька оставляет ее одну в детской – а сама уходит сплетничать с горничной. Отец кричит на плачущую девочку. Мать, исполненная тоски об отнятом у нее ребенке, приезжает, наконец, в дом своего мужа, вернее, патетически вры-вается в него, и муж, видя ее безутешное отчаяние, отдает ей девочку. Родители расстаются, но уже виновный супруг раскаялся в том, что он дурно понимал свою жену, и близкая семейная гармония неизбежна.

Как читатель может видеть, в пьесе нет ничего оригинального, ничего нового. Эффекты слишком грубы, мотивировка слаба, все действующие лица, будучи сопоставлены вместе, образуют какой-то кукольный домик. Добродетельный конец пьесы в особенности не художествен и произ-водит впечатление чего-то детского. Впрочем, в виду той макулатуры, которая запрудила русскую сцену, даже «Спорный вопрос» является сносной пьесой. В ней есть сценичность, отчасти она дает возможность артистам выказать свои силы, ее нельзя назвать совершенно уличным произведением.

Исполнена пьеса была очень хорошо. Наибольший успех выпал на долю г-жи Ермоловой, которая, по обыкновению, провела свою роль живо, просто, сердечно, без ложных эффектов, без ноющих нот. Г-же Медведевой очень удался тип взбалмошной богатой старухи, хотя ей трудно было избежать шаржа, еще более бросавшегося в глаза в исполнении r-жи Никулиной. Однако, этих артисток никак нельзя винить за погрешности автора. Oни сделали все, что можно, и трудно не шаржировать в ролях, которые сплошь состоят из шаржа. Мужские роли более бледны. Г. Ленский провел свою роль немного сухо. Гг. Правдин, Рыжов, и Южин приложили должные старания к исполнению своих ролей. В общем, повторяем, исполнение артистов далеко превосходило художественность пьесы. Успех театральной новинки не был блестящим.

К. Бальмонт.

2.

Из Москвы

15-го октября на сцене Малого театра шел в первый раз одноактный драматический этюд г-жи Щепкиной-Куперник: «Вечность в мгновении». Это – очень недурная вещь в чтении. Не обладая особой оригинальностью, «Вечность в мгновении» все же имеет несомненные достоинства: в пьесе есть лиризм, она написана правильным белым стихом, в ней есть несколько благодарных ситуаций. К сожалению, она не вполне сценична. Кроме того, сама режиссерская власть, по-видимому, не была особенно озабочена желанием доставить новой пьесе сценический успех: вместо того, чтобы поручить ее исполнение г-же Ермоловой и г. Южину, он отдал ее на подлинное растерзание г-же Нечаевой и г. Багрову. В особенности неудачно играл г. Багров. В исполнении г-жи Нечаевой виднелась более неопытность, чем неспособность, но в игре г. Багрова мы не усмотрели ничего, кроме совершенно неуместной развязности. Г. Горев был гораздо ниже самого себя. При таких условиях могла ли пьеса иметь успех? Конечно, нет, – она его и не имела. Приходится искренно пожалеть, что бесталанные пьесы исполняются талантливыми артистами, а пьесы вполне приличные поручаются артистам с слабыми силами.

К. Б.

В. Дубас. Океания (лекция К.Д. Бальмонта). Публикация Б.А. Сидорова

Бальмонт – один из немногих избранных певцов светлого, золотистого мира лагунных морей, «тонкой резьбы» воздушного видения коралловых островов, смуглоликих маорийцев, сказочно прекрасных самоанцев и самоанок.

Поэт этот по существу своего оригинального таланта – художник космической жизни, живописующий в пластически современных образах, под покровом сильного гордого индивидуализма, и великий смысл жизнеутверждающей музыки океана, и хороводы морских стрекоз-рыбок, и «литургию ночного Ориона», и грёзового альбатроса с его любовью дерзновения, и гармоническую, полную великого смысла жизнь смуглоликих людей. Быть может, потому так полна неиссякаемого очарования его поэтическая летопись, так прекрасна сказка, воплотившаяся где-то в далёкой стране, так обворожительно хорош золотистый далёкий мир, так возвышен и глубок сокровенный светоч природы – жизнь.

Есть где-то на далёких островах счастливые, солнечные люди, есть беззаботный смех и веселие, есть жгучая пляска и песня, напоминающая «всплески волн», есть благородство и лучшие стороны человеческой души, есть безыскусственная, но глубокая поэзия человеческой жизни, есть ненарушимая, вечная гармония космоса.

* * *

Свою лекцию, которую К.Д. Бальмонт прочитал два раза в Москве и которую можно было бы назвать поэмой экзотической, солнечной Океании, поэт начинает описанием Атлантики и тех переживаний, которые навевает океан и звёздное океанское небо.

Прекрасна музыка океана, настраивающая душу на высокий лад. Прекрасна она вечно неизменными приливами и отливами, вечным, неистощимым разнообразием жизни.

Великий смысл таится в сокровенных океанских глубинах, и может оживить он даже «иссохшее русло обедневшей души».

Приходит волна, умирает волна, неся в своём лоне неувядаемую свежесть возврата.

Таинственно могуче внутреннее действие океана на душу… Загадочен лик его, «как стыдливость женской улыбки».

Полна очарования голубая Атлантика; далеко раскинулось исполинское её царство.

И чудятся в голубых глубинах незримые для глаз горячие струи Гольф-стрима, и хочется уйти от севера к югу, уйти прочь от снегов Норвегии, от туманной Британии.

На юг… На юг…

Дальше, всё дальше океанские дали, и близкое стало далёким.

Хорош, приятен свежий ветер: гордые альбатросы носятся над океаном; летучие рыбки, «как стаи стрекоз», реют от волны до далёкой волны…

На юг… На юг…

А там, в пучинах океанских просторов, покоится таинственно прекрасный материк Атлантиды, материк, который грезился финикиянам и эллинам. Никто не видел этой грёзовой Атлантиды. Разве «только рыбки в час разгула залетят в её концы», загораясь желанием узнать «об Атлантах спящих весть…»

Человек на океане сознаёт, что в нём слился великий Мир и малый мир.

Лишь в океанских ночах можно постигать звёздную тайну, можно ощущать весь ужас отдалённости. Чем дальше к югу, тем светлее на душе, тем ярче, тем глубже «литургия ночного Ориона», трёхзвёздного Ориона, и чудится, что в ночном небе «Орионом явлен путь».

По мере движения к югу, созвездие Ориона отодвигается в сторону, направо, и затем появляется Южный крест.

Поэт посвящает немало места в превосходном стихотворении прекрасной птице южных морей – альбатросу. Альбатрос всегда одинокий, независимый, с почти человеческими глазами, в которых светится неугасимое стремление полёта. Удивительны очертания его крыла – это крыло – не крыло, а ятаган. И кажется, что у него «крылья хотенья дружат с синевой…» Удивительная птица, возбуждающая неукротимую гордость и любовь дерзновения. Хочется броситься за нею, когда она падает на волны, и грезится, что, упав, можно взлететь на огромной волне к Солнцу.

Южная Африка кажется сладко благоуханным садом – исполинского размаха природы с чёрными детьми – зулусами, с их гортанным голосом, с их непередаваемой торжественностью, с какою у них делаются самые обыкновенные вещи.

От Южной Африки в Тасманию, в царство смуглоликих.

Когда приходится попасть в область экзотики, чувствуются там живые обломки седой старины, «теневые изображения доисторической жизни».

Поэт с негодованием указывает на всю неприглядность английских культургеров, на систематическое истребление туземцев англичанами.

Англичане уничтожили красивые смуглоликие племена тасманийцев, и от них не осталось ни следа. В Австралии то же явление – систематическое истребление туземцев.

Жестокость англичан превосходит жестокость испанцев при покорении последними Мексики. Творцы политической свободы, они не могут понять просто человеческой свободы…

В Новой Зеландии англичанами истреблены целые леса и опустевшие места засажены вереском и вязами, и в природу вносят бессмысленную дисгармонию. В Австралии мало уже осталось туземцев. Чтобы увидеть их, надо побывать в Новой Гвинее, Самоа, Фиджи.

Как пленительна ночь, так могут быть пленительны чёрные люди, тем более что понятие красоты относительно – ни один народ не поймёт эстетики другого: ни одна раса не поймёт другой. Правда, многое можно понять интуицией, уловить неуловимые оттенки, но для этого нужно быть поэтом, природным путешественником, или, по крайней мере, влюблённым.

Поэт далее останавливается на происхождении полинезийской расы, на её легендах, мифах, на её необыкновенных дарованиях.

Раса полинезийская (океаническая) – смуглоликая, соединяющая в своём лице самые разнообразные оттенки. Поражают своей красотой туземцы Маркизских островов.

Все полинезийцы имеют одни и те же легенды и вымыслы, но группы их не похожи во многом одна на другую.

Исследователи полагают, что полинезийцы принадлежат к кавказской расе. На длинных ладьях своих не побоялись они одолеть моря. Разбросанность легенд, напоминающих легенды египетские и южно-европейские, говорит в пользу приведённого мнения.

Маорийцы, самоанцы, тонга вообще не похожи на определённый тип кавказской расы, но по временам они до странности напоминают то испанцев, то персов, то кавказских горцев.

По всей вероятности, из персидского залива явились эти смельчаки, следуя зову, повелевавшему им найти неведомые коралловые острова.

Каждый род смуглоликих маори (около сорока тысяч живёт их в Новой Зеландии) выводит себя от длинной ладьи (каноа). Есть песня маори, передаваемая лектором с неподражаемым совершенством, в которой воспевается весло с такой глубокой, восторженной верой, точно это – бог. Она указывает на их характер мореплавателей.

Маори чтут благоговейно души своих предков. Они чтут своих праотцов до такой степени, что само повторение имён предков есть молитва.

Среди одухотворённых стихий – солнце, море, земля – наиболее видное место занимает божество.

Всё одарено полом. Свет опрокидывается на покорную землю – и рождается жизнь.

Среди звёзд два пути: первый тьма с массой эпитетов (тьма взволнованная, тьма исторгнутая, тьма вверху, тьма внизу, земля); второй свет (свет яркий, свет спокойный, свет красный, свет белый, свет чёрный, свет облюбованный, небо).

Отец-небо и мать-земля любили друг друга, прижавшись один к другому, но бог лесов разъединил небо и землю – встали колонны деревьев, и небо с тех пор плачет дождём и светом.

К чему прикасался гений маори, всё принимало совершенные формы. Татуировка, например, развита до полного совершенства.

Любя море, будучи природными мореходами, они преклоняются перед своей длинной ладьёй, в производстве этого предмета достигли необыкновенной художественности. Вообще творческая сила маори чрезвычайна.

Дети каменного века, со своими палицами они целыми столетиями боролись против бледноликих пришельцев, хотевших отнять у них человеческую свободу.

Любя песни и пляску, они даже во время битвы пляшут.

У них красивые женщины, которые умеют любить, умеют и биться вместе с мужьями и братьями. Они живут в стране, где царствует папоротник, где земля в творческом размахе разбросала причудливые растения, распростёрла бледно-молочные озёра, где вулканическая почва под ногами кажется неверной, где сияют тысячами светляки.

Красота маори – красота суровая, гармонирующая с «взмётными утёсами» и дикими дебрями.

Далее поэт рисует картину чудного, грёзового, солнечного мира, где непрерывно раздаётся «органное пение» лазурных морей.

Если направиться вправо от Новой Гвинеи, приходится вступить в более светлый мир, голубой, горячий, золотистый мир лагунных морей и коралловых островов.

Там вечная весна и вечная нега…

Там не требуется одежды…

Там природа не требует труда.

Труд постольку там является нужным, поскольку он там необходим для того, чтобы чувствовать себя в полной гармонии с миром.

Кокосовая пальма, бананы, хлебное дерево – это настоящие природные житницы.

Беззаботность – нет мысли о завтрашнем дне – делает людей счастливыми, умеющими радоваться на каждую минуту жизни.

Символом голубого Тонга и золотистого Самоа является высокая пальма с крылатыми листьями, а вместе эти острова – светлый успокоительный храм.

Острова счастливых (Полинезия) полны неиссякаемого очарования. Кругом волшебная глазурь вод и тёплая ласка воздуха. И переживания, которые овладевают душой, кажутся навеянными ожиданием неведомого признания в любви.

Душа услаждённо радуется тёплому морю. Единственная, заставляющая вздрогнуть, красота воздушного видения «тонкой резьбы коралловых островов», окаймлённых пальмами, возносящимися из воздушно-изумрудных вод лагунных морей.

Удивителен цвет лагунного моря, напоминающий нежные зелёно-голубые переливы, «голубой сон, приснившийся кораллу», это – цвет, который не может быть рассказан. Нет в мире ни одного цвета, который можно было бы сравнить с изумрудом лагунных морей…

Далёкие сны здесь сбываются.

На острове Тонго всюду слышен смех – смуглолицые тонганцы и тонганки улыбаются, смеются.

Прекрасные юные тонганки не такие смелые, как девушки на Самоа, но в то же время они удивительно просты и хороши.

Остров Самоа это – улыбчивость постоянного солнца неизменяющего, это – царство плодов, цветов.

Когда приходится плыть на ладьях по мелководью среди коралловых рифов, вблизи этого острова, можно перегнуться через край ладьи и увидеть внизу целые коралловые леса – голубые, белые, розовые; проплывают большие, красивые рыбы. Береговая линия обрамлена кокосовыми пальмами. Потухший вулкан порос лианами и бамбуком.

О благородном характере самоанцев может служить следующее свидетельство. Когда корабли белых, пришедших для уничтожения туземцев, начали гибнуть от бури у береговых рифов острова, самоанцы бросились спасать своих неприятелей.

Бальмонт приводит разговор на самоа с одним немцем. Он спросил немца, почему рабочие на плантациях здесь только китайцы. Оказалось, потому, что самоанцы слишком горды, чтобы работать. Самоанцев никогда не заковывают, потому что среди них нет преступников. Между ними нет ни убийств, ни воров-ства; неизвестны им самоубийства и сумасшествие.

У каждого всё своё и вместе с тем ничего своего. Это счастливая община. Гостеприимство необыкновенное и своеобразное. Если самоанец в данную минуту не может угостить своего гостя, он ведёт его к соседу, чувствует в доме соседа, как у себя.

Самоанцы красивой наружности, высокие, стройные, почти голые, прикрытые плащом.

Они умащают себя кокосовым маслом с благовониями. Самоанки более одеты (под влиянием миссионеров), но однако и их одежда очень незначительна.

Об интересной встрече рассказывает лектор. Он встретился с самоанцем с испанским лицом, который знал кое-что по-русски. Оказалось, что самоанец был когда-то в России, и имя его среди соплеменников – Нездешний.

Во время посещения поэтом одного из самоанских вождей его встречают как самого почётного гостя. Скрестив ноги, все располагаются на циновках – мужчины и женщины. Поэту был предложен пьянящий напиток, приготовленный из корней особого растения, и приготовление которого было обставлено целым ритуалом.

Первую чашу напитка передают самому почётному гостю, возглашая его имя. Лёгкое опьянение, возбуждаемое этим напитком, не затемняло сознания; не хотелось только двигаться; приятно было сидеть в блаженном сосредоточении.

В другом месте собрались вожди с жёнами и дочерьми.

Вожди плясали, а женщины и девушки пели, сидя рядом. Их песня напоминала всплески волн, это – отрывки пения, раздающиеся где-то издали, там, где волна забегает за волну, там, в лесу…

Напев по мере течения песни делается всё оживлённее; в нём начинает звучать страсть. Женщины пляшут всем телом, точно олицетворяя поэму страсти…

«…Самоанка вся движением поёт»… Стихи грусти расставания, где каждое мгновение может быть «кристаллом в оправе вечности», где непрерывно несётся «органное пение коралловых морей»…

* * *

Лекция кончилась…

Погас несравнимый изумруд лагунных морей, рассыпалась воздушная резьба коралловых островов, померк золотистый мир далёкой страны…

Но нет…

В голубом просторе крылатой мечты растут, несутся солнечные видения, гудит «океанный орган», несётся далёкая песня, пляшут смуглые самоанки, «всем движением поющие»…

Жизнерадостная симфония природы завораживает, притягивает к себе, и жизнь становится полной неведомого обаяния…

Среди искусственного, бездушного моря, среди громоздких условностей и ложных ценностей, среди бессмысленных, но свирепых человеческих масок, среди беспощадной борьбы за существование, среди полного забвения о великой связи человека с космосом, о высшем смысле земли, среди огромного одиночества, – изверившаяся, мятущаяся душа, беспрерывно падающая в мрачные, холодные бездны «культурной» жизни, ищущая и не находящая, погружается в золотые волны созерцания и спокойствия, когда загорятся вдали трепетные огни сказочных призывов, когда мелькнут распростёртые, где-то существующие, бледно-молочные озёра, когда золотистой дымкой обовьётся мир, когда всем существом почувствуется почти невыразимое – что «Есть миг чудес – / И пальма стройная взнеслась и вырос лес…»-

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер