константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

Романов А.Ю. «Художнику с истинно-русской душой...»: К истории взаимоотношений А.П. Чехова и К.Д. Бальмонта (рецепция современников)

«Поэтом настроений» называл А.П. Чехова Константин Бальмонт, даря «многоуважаемому» и «дорогому писателю» первые сборники своих стихотворений, и при этом всегда неизменно подписывался: «от глубоко преданного», «от искреннего почитателя его таланта», «от искреннего поклонника его артистического таланта», «от искренно любящего…» [1].

«Поэт с утренней душой» открыл для себя «поэта сумерек» Чехова в 1889 году, в сложный период жизненного и творческого становления. Через 40 лет в статье «Имени Чехова» он вспоминает: «Во мне самом было столько тоски и угнетённости, что каждая страница Чехова была не противоядием, а увеличением душевной отравленности…» [2]. Всё же он полюбил писателя – гораздо раньше, чем тогда, когда несколько лет спустя лично встретился с ним. И на протяжении последующих без малого двух десятилетий их будут связывать дружески тёплые отношения, постоянный доброжелательный интерес к творчеству друг друга, что засвидетельствовано не только в их переписке и произведениях, но и в журнально-газетной периодике тех лет, и в мемуаристике современников. Особо надо сказать, что все эти годы произведения Бальмонта и Чехова не раз окажутся соседствующими в журналах, сборниках и альманахах.

«Зародившись в самую безнадёжную полосу русской общественности – в эпоху 80-х гг., творчество Бальмонта началось с тоскливых “северных” настроений и чёрных тонов. Но возбуждённость, составляющая основу темперамента поэта, не дала ему застыть в чёрных тонах, которые навсегда окрасили творчество другого выразителя безвременья 80-х годов – Чехова, – писал в 1905 г. С.А. Венгеров. – Первый период – общей угнетённости – выразился в характерно оза-главленном первом серьёзном сборнике Бальмонта – “Под северным небом”. Тут всё серо, тоскливо, безнадёжно. Жизнь представляется “болотом”, которое облегли “туманы, сумерки”, “душу давит бесконечная печаль” <…>. “Дух больной” поэта, ища себе отклика в природе, останавливается особенно часто на хмуром “северном небе”, “скорбных плачущих тучах”, “печальных криках” серой чайки…» [3]. Эти слова критика находят подтверждение и в короткой фразе из воспоминаний Е.А. Андреевой: «Бальмонт появился в литературе в девяностых годах на фоне тогдашней тусклой русской жизни, среди угнетённых и подавленных душ героев А. Чехова, и, подобно яркой заморской птице, неведомо откуда взявшейся, запел неожиданно громко и радостно свои новые песни о цветах, звёздах и солнце» [4, с. 302].

Первое знакомство с чеховским творчеством оставило заметный след в чистой и нежной, мятущейся душе молодого поэта, целиком «перевернув» его. В той же статье 1929 г. он говорит о Чехове: «Тонкая верность его художественной кисти всегда чувствовалась и очаровывала…». Нелишним будет отметить, однако, что мировоззренческая и эстетическая дистанция между писателем-реалистом и поэтом-символистом была весьма серьёзной.

Осенью 1891 г. в Москве состоялось, возможно, и первое, очень короткое, личное знакомство поэта с Чеховым, через посредничество В.Г. Короленко или профессора Московского университета Н.И. Стороженко. Тогда по инициативе «Русских ведомостей» готовился к изданию благотворительный научно-литературный сборник «Помощь голодающим». Никому не известному 24-летнему Бальмонту дал рекомендацию, пригласив участвовать в сборнике, очевидно, всё тот же Н.И. Стороженко, и поэт вполне мог встретиться с Чеховым в редакции «Русских ведомостей», где печаталась книга [5]. Выход этого солидного тома имел большой успех у читателей и был расценён критикой как настоящее событие в литературной и общественной жизни. В двух рецензиях (журналы «Вестник Европы», «Артист») начинающий поэт назван в числе 50 авторов сборника – таким удачным оказался его дебют…

В 1892—1893 гг. Бальмонт впервые выезжает за границу; его впечатления от путешествия по скандинавским странам (Швеция, Норвегия, Дания) находят отражение в ряде стихов. Во время второй поездки написано стихотворение «Чайка» (напечатано 13 января 1894 г. в тех же «Русских ведомостях»), ставшее вскоре популярным романсом:

Чайка, серая чайка с печальными криками носится
Над холодной пучиной морской.
И откуда примчалась? Зачем? Почему её жалобы
Так полны безграничной тоской?
Бесконечная даль. Неприветное небо нахмурилось,
Закручинилась пена седая на гребне волны.
Плачет северный ветер, и чайка рыдает безумная.
Бесприютная чайка из дальней страны
.

Сквозь музыкальность и образность здесь явственно проступает глубоко внутреннее страдание, в душе поэта жалобно «звучат рыданья», но сам он устремляет взор «в бесконечную даль» грядущего. «В этих сменах, в этих быстро бегущих волнах настроений слишком бросается в глаза что-то треплевское, болезненно-неврастеническое, – заметил позднее в обзорной статье о Бальмонте один из критиков. – Если в поэзии патриархального Фета чувствуется оседлость, то всё творчество К. Бальмонта [1890-х гг.] – это скитальчество и бесприютность. Недаром любимый образ поэта – чайка» [6]. Вместе с тем, эта печальная, «безумная чайка» – заведомо символический образ в русской культуре, он «проникнут старым, общим, платоновским и более частным, романтическим (магическим в основе) отрицательным смыслом» [7, с. 294].

Косвенное подтверждение тому, что уже осенью 1893 г. Чехов и Бальмонт были в дружеских отношениях, есть в письме бывшего однокурсника писателя по университету, ставшего известным профессором-невропатологом, Г.И. Россолимо: 1 декабря он обратился к Чехову с приглашением на заседание кружка врачей, ссылаясь при этом на разговор с Бальмонтом [8]. Когда же в 1896 г. появилась чеховская пьеса «Чайка», многие, по словам Бальмонта, «и в жизни, и в печати» сопоставляли её с его образом-символом. Так, к примеру, в статье того же В. Львова-Рогачевского говорится: «“Лирика современной души” родилась в конце восьмидесятых годов – тоже на рубеже двух периодов. Тогда она была доступна и близка только избранным, теперь она стала понятнее многим оторвавшимся, неуравновешенным, как стали понятнее Треплев и Нина Заречная, потому что мы снова стоим на рубеже двух периодов и снова над пустынею моря носится серая Чайка» [6, с. 17]. А в рецензии А. Смирнова «Театр душ» после цитаты из бальмонтовского стихотворения, названного критиком «прекрасным», указано, что здесь «“чайка” символизирует бесконечное, свободное, но, вместе с тем, неопределённое, бесприютное стремление человеческого духа. <...> Чайка фигурирует в пьесе Чехова и в прямом, и в иносказательном смысле. Она дала название комедии и, как символ стремления, несомненно, выражает ту “большую мысль”, то “важное и вечное”, которые, по словам Дорна, едва ли не говорящего от лица автора, должны быть в каждом художественном произведении» [9].

О «разительной перекличке некоторых общих музыкальных мотивов» в двух «Чайках» пишет и современный исследователь, отмечая, что «“безумная гостья” Бальмонта со своими криками и жалобами внеслась в литературу на правах своего рода декадентского буревестника, заявляя о неприятии пошлого мира – так сказать, как порыв к голому отрицанию. <...> Именно такая психика будет потом объективирована в душевной конституции ниспровергателя и самоубийцы Треплева» [7, с. 292]. В чеховской комедии также нашли отражение лирические образы и мотивы и некоторых других стихотворений Бальмонта: «Фантазия», «В поле искрилась роса...», «Ветер», «Я мечтою ловил уходящие тени...», а в числе прототипов декадента Треплева личность поэта занимает не самое по-следнее место [10].

Взаимоотношения Чехова с «декадентами» ещё не полностью исследованы сегодня, но можно уверенно признать, что «его доброжелательность к чужому таланту, готовность выслушать и понять иное, чем его собственное, мнение имели определённые границы и никогда не превращались в отступничество от основных идейных и творческих принципов, которыми он руководствовался» [11]. В полной мере это относится и к его многолетней дружбе с Константином Бальмонтом.

…После нескольких встреч с Чеховым весной 1898 г. в Париже Бальмонт всё чаще обращается к произведениям горячо любимого им писателя – читает их «внимательно и неторопливо», тепло отзываясь в литературно-критических статьях. 1 июля 1898 г. в английском журнале «Athenaeum» (№ 3688) в «Обзоре русской литературы» он, в частности, говорит о новой книге Чехова, где напечатаны две повести: «Мужики» и «Моя жизнь». «Первая из них, – отмечает Бальмонт, – вызвала значительный интерес и даже удостоилась перевода на французский язык <...>. В повести изображена русская деревня во всём её уродстве и грубости. В другой повести, которая затрагивает деревенскую жизнь лишь косвенно, мастерски обрисована жизнь русской провинции, подавляющей, мрачной и безнадёжной к нежным натурам, неспособным проявить сильную волю. Чехов, – завершает он краткий отзыв, – <...> обладает большим привлекательным и вполне своеобразным дарованием. У него необычная острота наблюдения, он цепко схватывает ситуацию и психологические детали, явно не преследуя внешних эффектов, он умеет производить глубокое впечатление на читателя простым и ясным представлением действительности во всей её трагической, безжалостной правде» [12].

17 декабря 1898 года в Художественном театре состоялась премьера комедии «Чайка». Е.А. Андреева вспоминает об этом: «Театр Бальмонт не любил, с трудом досиживал до конца представления, драмы в особенности. К общему скандалу в Москве, он ушёл из Художественного театра с “Чайки” Чехова. “Чайка” только что там была поставлена и шла с шумным успехом» [4, с. 349]. Это свидетельство, впрочем, небесспорно, и его можно дополнить позднейшим высказыванием самого поэта о современном Театре Юности и Красоты: «Не плоскодонным театром изжитых добросовестно, немудрёных авторов «Дяди Вани» и «Свои люди, сочтёмся» разрешишь сложные задачи души и создашь утоляющую красоту. Не пустым повтореньем на сцене театра всего того, что в чрезмерном изобилии выбрасывает каждодневно из своих расщелистых недр шумный театр жизни, создашь настоящую сценическую красоту, которая, являясь новым, чисто техническим торжеством, влекла бы, одновременно, глядящую душу в мир вещих сказок, вопросов, исканий и найденных талисманов…» [13].

В 1899 г. выходит в свет литературный сборник «Памяти В.Г. Белинского» – ещё один, где чеховские рассказы соседствуют с бальмонтовскими стихами («Мой друг, есть радость...» и «Отцвели – уж давно! – отцвели...»). Важнейшим общественным и литературным событием года стали тогда Пушкинские празднества; был выпущен «Пушкинский сборник» – в нём рядом с чеховским рассказом «Происшествие» напечатаны и три стихотворения Бальмонта. Последнее из них – «Затон» – завершается строфой:

Ты руку невольно протянешь над сонным затоном,
И вмиг всё бесследно исчезнет, и только вдали,
С чуть слышной мольбою, с каким-то заоблачным звоном,
Незримо порвётся струна от небес до земли.

В этом напряжённом движении тишины и времени, свойственном бальмонтовской поэтике, многие увидели мистический символ сдвига эпох, знак грядущих перемен. Примечательно, что в «Вишнёвом саде» Чехова дважды повторяется ремарка: «Вдруг раздаётся отдалённый звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный» – эти строки явно соотносимы с последней, кульминационной строкой «Затона».

Осенью 1901 года, воспользовавшись приглашением Чехова, поэт приезжает в Ялту и на правах доброго приятеля почти ежедневно бывает в его доме в Аутке, ведя неспешные дружеские беседы. Здесь же Бальмонт познакомился с приехавшим М. Горьким, а 14 ноября они втроём – Чехов, Бальмонт и Горький – навестили Льва Толстого, отдыхавшего и лечившегося по соседству, в Гаспре. Через несколько дней Бальмонт один приходит к Толстому и проводит у него целый вечер: дарит книгу «Горящие здания», читает стихи (Аромат солнца, «Я в стране, что вечно в белое одета...» и др.), подробно рассказывает о причинах своей высылки из столиц…

24 ноября поэт уехал в дер. Сабынино Курской губ., в имение родственников жены, намереваясь провести там всю зиму и завершить работу над новой книгой. Из далёкой глуши он писал Чехову глубоко личные, поразительные по душевной открытости письма:

«Дорогой, милый Антон Павлович <...>. Чем Вы заняты теперь? Как ваше здоровье? Хотелось бы поскорее прочесть Ваши последние вещи. Я так люблю страницы, написанные Вами, с их грустью, с их дымкой, с их тонким изяществом. В том Вашем рассказе, который мне нравится наиболее (“В овраге”), есть одно место, которое странно совпало с некоторыми Вашими фразами из наших последних встреч. Мне не хочется сейчас напоминать Вам о них. Но мне хочется сказать Вам, что теперь, после наших встреч в Крыму, Вы неизмеримо ближе и дороже душе моей, чем после встреч в Париже, хотя и о них я вспоминаю, как о чём-то хорошем». И далее задаёт очень важные для него вопросы: «Видели ли Вы Толстого? Как он? Если он прочёл что-нибудь из “Горящих зданий”, спросите его о впечатлении и сообщите, пожалуйста, мне, хотя бы это был сплошной минус по моему адресу. Я не могу забыть его лицо, его голос, нашу вторую встречу» [14, с. 117—118]. В ответном письме (1 января 1902 г.) Чехов сообщает: «У Толстого я не был, но на днях, впрочем, буду и спрошу и ответ сообщу Вам. Пока слышал, – добавляет он утешительно, – что Вы произвели на него хорошее впечатление, ему было приятно говорить с Вами…» [15].

Получив вскоре заграничный паспорт, поэт отправляется в Париж, затем в Англию. В мае он пишет из далёкого Оксфорда в Ялту, спрашивая Чехова: получена ли его книга, посланная из Сабынина ещё зимой? «После бурь, самумов и фантомов, свирепствовавших в моей душе за последние месяцы и чуть не увлёкших её от верных близких к эфемерным далёким, какое счастье наслаждаться тишиной и созданьями слова!» – восклицает он, заканчивая письмо неожиданным лирическим признанием: «Я люблю таких людей, как Толстой, Горький, как склонный к волхованьям Брюсов, как кроткий, нежный Антон Павлович Чехов…» [14, с. 121—122].

Чуткий Чехов, несомненно, почувствовал благотворность перемен для впечатлительной поэтической натуры корреспондента и ответил в слегка ироничном тоне, приветливо и вполне искренне: «Дорогой Константин Дмитриевич, за Ваше милое письмо да благословят Вас небеса! <...> “Горящие здания” и второй том Кальдерона получил и благодарю Вас безгранично. Вы знаете, я люблю Ваш талант и каждая Ваша книжка доставляет мне немало удовольствия и волнения. <...> Будьте здоровы, да хранят Вас херувимы и серафимы. Пишите мне хоть одну строчку» (Х, 230).

Свою новую книгу «Будем как Солнце», вышедшую в конце 1902 года, поэт посылает Чехову в Ялту. Критикой отмечено, в частности, «оптимистическое настроение автора, склонного восторгаться и внешним миром, и чувствующего в себе источник жизнерадостной силы», стремление «к восстановлению целостной личности» в его поэзии [16]. Получив этот весьма увесистый том, Чехов не только сам прочёл его, но «и давал читать другим» (ХI, 238).

…В одном из писем к О.Л. Книппер, сообщившей, что Константин Дмитриевич с женой были в театре на спектакле, Антон Павлович просит: «Если увидишь ещё Бальмонта, то скажи ему, чтобы написал мне свой адрес. Ведь, пожалуй, ни один человек не относится к этой каналье так хорошо, как я; мне симпатичен его талант» (XI, 135). В июле 1903 г., находясь в Меррекюле (Эстония), поэт посылает Чехову стихотворение «Гимн Солнцу» с просьбой – содействовать в напечатании; А. П., назвав его «хорошим стихотворением», «одним из самых красивых» у Бальмонта, рекомендует публикацию В.А. Гольцеву в «Русской мысли». Публикация не состоялась: редактор счёл стихотворение «растянутым и чересчур напыщенным». Позднее, в письме к жене (10 ноября), Чехов отметил тот же недостаток и в книге «Будем как Солнце»: «Могу сказать только одно: толстая книга» (ХI, 304). Письмо поэта из Меррекюля оказалось последним в его переписке с Чеховым…

В воспоминаниях Б. Лазаревского есть запись (1903 г.) разговора с Чеховым о современной поэзии. Антон Павлович сперва сдержанно отозвался о некоем Ляпунове, указав, что «форма, в которую он облекает свои стихи, создана не им, а его предшественниками: Кольцовым, Некрасовым», затем добавил: «А вот, например, К.Д. Бальмонт, стихотворения которого многим очень не нравятся, – он всё-таки огромный поэт, потому что он создал своё, совсем иное...» [17]. Эти слова лишний раз свидетельствуют, как высоко ценил Чехов творческие возможности поэта и его значение для русской поэтической школы.

Когда в 1908 г. сразу тремя изданиями вышла книга К. Чуковского «От Чехова до наших дней: Литературные портреты. Характеристики», один из рецензентов воскликнул с недоумением: «Кому бы пришло в голову сопоставлять Чехова с Бальмонтом? А что между ними должна существовать какая-то связь – это ясно само собою: они порождены одной и той же культурой». В той же рецензии подчёркивалось немаловажное отличие бальмонтовской поэтики, ибо «всю быстроту и изменчивость восприятий, всю душевную подвижность, всю эластичность городских душ он первый отразил с такой полнотой в торопливой и капризной своей поэзии…» [18].

В силу обстоятельств Бальмонт не участвовал в сборниках 1906-го и 1910 г., посвящённых памяти «художника с истинно-русской душой» [1, с. 280], но в статье 1929 г. подробно рассказал о Чехове и Левитане: «Сколько в них было пленительно-истомной, томящейся русской грусти! Сколько нежелания ничего резкого, ни движения, ни слова резкого, ни даже слишком громкого голоса, ни ум-ствующего рассуждения! Лёгкая, хваткая, меткая, быстрая оценка – одним словом, одной усмешкой, одним жестом – определение сразу, на лету и явления, и события, и живого существа. Это и есть художественное восприятие и жизни, и мира».

В июне 1920 года поэт выехал с семьёй из России в зарубежную командировку, которая стала для него многолетней мучительной эмиграцией. В дневнике В.Н. Буниной есть интересная запись (18 октября 1922 г.) о встрече с артистами Художественного театра: «Всё было хорошо, если не считать того, что Бальмонт напился и дважды сказал бестактную речь – сначала на тему, что он первый создал “Чайку”, а потом что-то насчёт актёра <...>» [19]. И через четверть века, как видим, поэт пытался «оспаривать» у Чехова приоритет на образ-символ своей «бесприютной чайки», украсившей занавес прославленного театра.

В одной из последних статей о Бальмонте, увидевших свет при его жизни, выделим слова, заключающие в себе, пожалуй, общую оценку его полувекового творческого пути. У Бальмонта «была новизна тона, новизна настроений, буйный скачок от чеховской сумеречной меланхолии к радостному слиянию со всем безграничным миром, было живущее в каждой бальмонтовской строке утверждение о мире, который “должен быть оправдан весь, чтоб можно было жить!” Бальмонт не писал стихов, Бальмонт пел песни, и ликующий голос его слушала вся Россия…» [20].

Примечания

1. См.: Балухатый С. Библиотека Чехова // Чехов и его среда. М.; Л., 1930. С. 216—218: инскрипты на книгах «Под Северным небом», «В безбрежности», «Тишина», «Горящие здания».

2. Статья опубликована к 25-летию со дня смерти А.П. Чехова в парижской газете «Россия и славянство» (1929. № 33. 13 июля. С. 2); далее цитаты из неё даются по этой публикации.

3. Венгеров С. К.Д. Бальмонт: (Литературный портрет) // Вестник и библиотека самообразования (СПб.). 1905. № 24. 16 июня. Стб. 757.

4. Андреева-Бальмонт Е.А. Воспоминания. М., 1997.

5. Подробнее об этом: Романов А. «…И жадно к свету порывался!»: О трёх стихотворениях К. Бальмонта в сборнике «Помощь голодающим» (1892) // Ивановская газета. 1998. 13 июня. № 114. С. 7.

6. Львов-Рогачевский В. Лирика современной души: I. К. Бальмонт // Современный мир. 1910. № 4. Отд. II. С. 6—7; курсив наш.

7. Толстая Е. Поэтика раздражения. М., 1994.

8. Летопись жизни и творчества А.П. Чехова. Т. 3. Май 1891—1894 / Сост. М.А. Соколова, И.Е. Гитович. М., 2009. С. 444.

9. Самарская газета. 1897. № 263—264. 9—10 дек. (цит. по: Кузичева А.П. А.П. Чехов в русской театральной критике. М., 2000. С. 148).

10. См. в нашей ст.: «Бесприютная чайка из дальней страны...»: (К вопросу об истоках замысла пьесы и прототипах образа Треплева) // Чеховиана: Полёт «Чайки». М., 2001. С. 154—170.

11. Турков А.М. «Неуловимый» Чехов // А.П. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 21.

12. Цит. по: Ильёв С.П. К.Д. Бальмонт – обозреватель русской литературы конца ХIХ века // А. Блок и основные тенденции развития литературы XX в.: Блоковский сборник. Тарту, 1986. Вып. 735. С. 106—107; обрат. перев. с англ.

13. Бальмонт К. Камерный театр и литература // Мастерство театра: Временник Камерного театра. М., 1923. № 2. С. 36; впервые, с др. названием, в сокращении: Последние новости. 1923. 7 марта. № 883. С. 2.

14. Нинов А. Чехов и Бальмонт // Вопросы литературы. 1980. № 1.

15. Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем в 30 тт. М., 1974—1983. Письма. Т. Х. С. 157. – Далее тексты писем цитируем по этому изданию, в скобках римской цифрой указан том, арабской – страница.

16. См.: Батюшков Ф. Новые побеги русской поэзии // Мир божий. 1903. № 10. Отд. II. С. 1—21.

17. Лазаревский Бор. А.П. Чехов: (Материалы для биографии) // Русская мысль. 1906. № 11. С. 92.

18. Гершензон М.О. // Вестник Европы. 1908. № 3. С. 410, 411.

19. Цит по: Рощин М. Князь: Книга об Иване Бунине, русском писателе // Октябрь. 2000. № 2. С. 94. – Курсив наш.

20. Г. А. [Адамович Г.]. Семидесятилетие К.Д. Бальмонта // Последние новости. 1937. 17 июня.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер