константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

Работы победителей конкурса на лучший сравнительный анализ переводов баллады Р. Бёрнса «Джон Ячменное Зерно»


25 декабря 2009 г. в Ивановском государственном университете на кафедре зарубежной литературы в рамках празднования 250-летия Роберта Бёрнса прошёл конкурс на сравнение переводов баллады “Джон Ячменное Зерно”. Ниже публикуются фрагменты работ победителей конкурса – студенток 2-го курса ФРГФ ИвГУ Ксении Кочетковой и Натальи Сапожниковой.

К.Г. Кочеткова

Ни урны, ни торжественного слова,
Ни статуи в его ограде нет.
Лишь голый камень говорит сурово:
Шотландия! Под камнем – твой поэт!
[1]

<...> Рождённый и воспитанный в провинции в семье шотландского фермера, Роберт Бёрнс словно впитал в себя дух родной страны, её истинный характер, а вместе с ним – дух отчаянной борьбы за самобытность родной культуры. Да что самобытность? За её существование! Кому, как не ему, с шести лет работавшему пахарем в поле, питавшему горячую любовь ко всему связанному с Шотландией, должно было быть отведено место защитника национального языка, мессии родной культуры? Однако всё это создаёт дополнительные сложности при переводе стихов Бёрнса: ведь, имея дело с символом эпохи, мало просто следовать ритмике стиха и быть лексически точным – необходимо передать тот самый дух борьбы, так очевидно присутствующий в оригиналах. И только тот перевод, который максимально глубоко погрузит читателя в атмосферу Шотландии того времени, сможет наиболее точно передать стиль Бёрнса и, следовательно, будет удачным.

Материалом для работы стала баллада «Джон Ячменное Зерно», мотив которой заимствован из народной шотландской песни, повествовавшей в метафорической форме о процессе варки пива. Существует множество переводов баллады [2], но для сопоставления нами взяты варианты К. Бальмонта и С. Маршака. Итак, подстрочный перевод первой строфы:

Жили на востоке три короля, / Три короля великих и высоких, / И они поклялись торжественной клятвой, / Что Джон Ячменное Зерно должен умереть.

Бальмонт предлагает следующий перевод:

Три сильных было короля, / Решили заодно, / Клялись, что он погибнет – Джон / Ячменное Зерно.

У Маршака иной вариант перевода:

Трёх королей разгневал он, / И было решено, / Что навсегда погибнет Джон / Ячменное Зерно.

Казалось бы, что тут думать? Лексически более точным очевидно становится первый вариант. Здесь и клятва, упомянутая Бёрнсом, и сила королей, также означенная в первоисточнике. Однако не всё так явно, как хотелось бы. Ведь что подразумевает Бёрнс, «поселяя» королей на востоке? В христианской традиции под восточными королями часто подразумевают волхвов, принесших дары Иисусу Христу, однако дальнейшее содержание стихотворения явственно даёт понять, что ни о каких волхвах речи быть не может. Значит, восток – это, скорее всего, просто символ насилия и коварства, и упоминание о нём Бёрнсом легко объяснимо, если учесть ситуацию в Шотландии того времени. Здесь-то мы и находим оправдание маршаковскому «разгневал», не нашедшему места в оригинале. Клятва же королей также отражается в этом переводе, если учесть негативную коннотацию слова «навсегда».

Что касается рифмы, оба автора с упорным постоянством до конца стихотворения следуют бёрнсовской мужской рифме. Есть в этом нечто сильное, что сродни самому Джону. А вот способ рифмовки Бальмонт предпочёл изменить: в оригинале и у Маршака строки рифмуются по модели abab, у Бальмонта же – abcb. Закрытую рифму оригинала переводчики опять-таки дружно меняют. Только у Маршака это пропорциональная открыто-закрытая «смесь», в то время как Бальмонт при наличии лишь одной пары рифмованных строк в строфе предлагает открытую разновидность рифмы.

Следующее четверостишие в подстрочнике, переводах Бальмонта и Маршака соответственно звучит следующим образом:

Они взяли плуг и вскопали им землю. / Засыпали комьями голову Джона / И поклялись торжественной клятвой, / Что Джон Ячменное Зерно умер.

Взялись за плуг и, землю взрыв, / Его – туда, на дно. / И поклялись, что умер Джон / Ячменное Зерно.

Велели выкопать сохой / Могилу короли, / Чтоб славный Джон, боец лихой, / Не вышел из земли.

И вновь перевод Маршака кажется не вполне точным лексически: и соха вместо плуга, и бойцом бедного Джона шотландец вроде бы не называл… Но опять же вспомним Шотландию XVIII века: чем, как не борьбой, назвать существование крестьян того времени, а любой борец – в принципе боец. Что касается сохи, то она, отличаясь от плуга лишь некоторыми техническими особенностями, использовалась в те времена наряду с плугом, поэтому не меняет общего смысла строфы.

Далее идёт строфа о приходе весны:

Но весёлая Весна охотно пришла, / И дожди стали лить; / Джон Ячменное Зерно вновь поднялся, / И этим всех удивил.

Бальмонт переводит её следующим образом:

Но вот светло, пришла весна, / И дождь звенел, как смех; / Встал Джон Ячменное Зерно / И поразил их всех.

И, похоже, настало время сказать несколько слов в защиту Бальмонта, ведь неожиданное олицетворение (сравнение дождя со смехом) очень украшает текст, придаёт ему черты настоящей народной баллады. По-бальмонтовски точна фраза «поразил их всех», но Маршак, как и всегда, щедр на метафоры и новые гармоничные образы:

Травой покрылся горный склон, / В ручьях воды полно, / А из земли выходит Джон / Ячменное Зерно.

Первый стих строфы представляет собой нечто вроде поэтической синекдохи: целое (время года) передаётся через его часть: склон, покрытый травой. Спорным может показаться глагол, которым автор перевода обозначает появление Джона: выходит. Однако, как ещё можно обозначить это дей-ствие в исполнении храброго воина? Только выходит. По-другому не выходит…

Четвёртую строфу о лете («Пришли знойные солнечные дни, / И он рос крепким и сильным, / Голова его вооружалась остроконечными копьями, / И не было никого, кто посмел бы его обидеть») Бальмонт представляет так:

Пришёл палящий летний зной, / Он силен, как никто; / Вся в острых копьях голова, / Чтоб не забидел кто.

Сказать нечего: лексически Бальмонт как никогда точен. Здесь и летний зной, и сила. Вызывает вопросы строка об остроконечных копьях. Вероятнее всего, речь идёт о периоде, когда ячмень начинает колоситься. Ту же самую строфу Маршак переводит следующим образом:

Всё так же буен и упрям, / С пригорка в летний зной / Грозит он копьями врагам, / Качая головой.

В оригинале и у Бальмонта – Джон силён и крепок – эпитеты физической силы, у Маршака Джон «буен и упрям» – эпитет нрава. Опять-таки имеет место изображение народной силы и мощи, ведь силой физической наделены многие, а вот духовной – лишь единицы. Но если она всё же есть, её носителя вряд ли кто-то обидит. Вот про обиды Маршак ничего и не говорит.

Пятая строфа:

А когда мягко ступила трезвая осень, / Он поднялся изнурённый и бледный; / Его изогнутые члены и поникшая голова / Показывали, что он начал слабеть.

В своём переводе («Дохнула осень, свежий дух / Он бледен, он устал, / Согбен, склонилась голова, / Видать, сдаваться стал») Бальмонт ничего не говорит о том, что Джон восстал, поднялся, вышел (grew). Однако ничего ему не противопоставляет и Маршак: «Но осень трезвая идёт. / И, тяжко нагружён, / Поник под бременем забот, / Согнулся старый Джон».

Наоборот, оба интерпретатора подчёркивают, что Джон устал, постарел. Но это нисколько не портит общего впечатления. Маршак, например, словами «бременем забот» и «старый» делает акцент на том, насколько тяжело приходилось крестьянам бороться со сложившейся ситуацией давления и притеснения. Атмосферу борьбы у Маршака создаёт и явная аллитерация: звук [р] в каждой строке, а в третьей он ещё и сочетается со звонким губным [б], что усиливает впечатление.

Подстрочный перевод шестой строфы примерно таков:

Румянец его увядал всё больше и больше; / Он старел; / И тогда его недруги снова начали / Показывать свою ярость.

Бальмонт довольно удачно использует эпитет «больней», который очень точно отражает негативную коннотацию слова «увядать»:

Больней, больнее цвет его, / Совсем уж старина; / И тут-то недруги его / Явили злость сполна.

На «ярость» Бёрнса Бальмонт отвечает злостью… Что ж, это не только довольно близкий синоним, но ещё и одно из значений слова rage. Несколько режет слух тавтология со словом его, несмотря на то, что оно представляет разные разряды местоимений. А вот версия Маршака:

Настало время помирать – / Зима недалека. / И тут-то недруги опять / Взялись за старика.

Довольно странно на фоне оригинала и перевода смотрится слово «помирать». Кажется, оно несёт в себе несколько просторечный оттенок. Но вспомним опять-таки, что представляет собой поэзия Бёрнса в целом? Это возрождение народного, исконного шотландского языка. Перед переводчиком всё чаще становится задача искать не столько лексические, сколько стилистические соответствия, причём необходимо передавать стиль не одного конкретного стихотворения, а всего творчества в целом. Изучая поэзию Бёрнса, мы довольно часто находим в ней деревенские мотивы: «Конец лета», «Цвёл вереск». Выходит, маршаковское «помирать» звучит вполне оправданно.

Последующий процесс обработки ячменя описывает седьмая строфа стихотворения:

Они взяли оружие длинное и острое / И полоснули Джона по колену; / Затем они быстро положили его на повозку / Подобно жулику, совершившему подлог.

Данная строфа становится своеобразной кульминацией истязаний Джона. Это подчёркивается использованием эмоционально окрашенной лексики: cut, tied, forgerie. Бальмонт передаёт её с помощью слов резнули, связали и плен соответственно:

Взяв нечто с длинным остриём, / Резнули до колен, / Связали, так, в телегу, прочь, / Точь-в-точь – вор, взятый в плен.

Маршак привычно щедр на олицетворения: нож у него не средство пытки, а её действующее лицо. Становится оправданным использование эпитета горбатый, так характерно живописующего палача, его ужасающий облик:

Его свалил горбатый нож / Одним ударом с ног, / И, как бродягу на правёж, / Везут его на ток.

Сравнение зерна с бродягой также вполне имеет право на существование, ведь именно этой группе людей стало постепенно уподобляться крестьянство времён Бёрнса.

В восьмой строфе интересно отметить использование старой формы turned o’er («крутили»). Бальмонт не предлагает стилистического эквивалента этой формы, но в целом, как и всегда, довольно точен в передаче содержания:

Швырнули на спину его, / Терзали – да и как. / И вывесили всем ветрам, / Вертели, так и сяк.

Да простит поэт-земляк мне некую вольность, но фраза «вывесили всем ветрам» явно режет слух, ведь слово вывесили по определению не допускает рядом с собой форм в дательном падеже. Бальмонтовское «да и как» несёт в себе нечто просторечное, что не может быть оправдано «народно-стью» стиха Бёрнса. Чего не скажешь о версии Маршака:

Дубасить Джона принялись / Злодеи поутру, / Потом, подбрасывая ввысь, / Кружили на ветру.

Маршак ничего не говорит про спину (оригинал: «они положили его на спину»), при этом упоминает утро. Но процедура обмолачивания и провеивания (а именно о ней идёт речь в этом отрывке) производится именно в это время суток. Смысл не страдает, так какие же могут быть претензии к переводчику Маршаку?

Удивительны интерпретации девятой строфы, дословный перевод которой выглядит следующим образом:

Они наполнили тёмную яму / Водой до краёв, / Они погрузили в неё Джона Ячменное Зерно: / Тони или выплывай.

Бальмонт и Маршак предлагают следующие варианты переводов соответственно:

Налили ямину водой, / Чтоб он туда нырнул, / Чтоб Джон Ячменное Зерно / И плавал, и тонул.

Он был в колодец погружён / На сумрачное дно, / Но и в воде не тонет Джон / Ячменное Зерно.

Как видим, «дна» в оригинале нет. Но, что парадоксально, оно присутствует практически во всех известных переводах (Багрицкий: «пошёл на дно, на дно», Михайлов: «и угодил на дно»). Откуда такой интерес к этому слову? Отвечая на этот вопрос, можно лишь строить предположения. Скорее всего, фонетическая сила притянула дно к зерну. «Русская рифма переиграла оригинал» [2]. Но ничего преступного в этом нет, ведь ни один колодец (pit) без дна не обходится.

Интересна третья строка строфы в переводе Маршака. Она становится чем-то вроде реминисценции из народных сказок («и в воде не тонет, и в огне не горит»), в очередной раз «героизируя» образ Джона.

Перевода следующей строфы («Они швырнули его на землю, / Чтобы причинить ему дальнейшие страдания, / И до тех пор, пока он проявлял признаки жизни, / Они бросали его взад и вперёд») Маршак не предлагает. Вероятно, строфа показалась ему уж очень жестокой, а описываемые в ней события – слишком безнадёжными для Джона, коего прототипом является шотландский крестьянин. А вот Бальмонт переводит её следующим образом:

Опять – на землю, вновь – терзать, / Умножилась беда: / Чуть знаки жизни он явил, / Туда его, сюда.

Строка «туда его, сюда», хоть и соответствует оригиналу по смыслу, но несколько грубовата на фоне вполне литературного словосочетания «знаки жизни».

Если седьмая строфа была кульминацией стихотворения, то кульминацией всех мытарств явно становится одиннадцатая строфа:

Они высушили над обжигающим огнём / Его костный мозг, / А мельник обошёлся с ним хуже всех: / Он раздавил его между двух камней.

Бальмонт настолько близок к оригиналу, что его вариант даже не нуждается в цитировании. А вот Маршак опять позволяет себе некоторые вольности:

Не пощадив его костей, / Швырнули их в костёр, / А сердце мельник меж камней / Безжалостно растёр.

Мельник у Маршака явно приобретает черты палача. Этому способствует эмоционально окрашенная лексика: швырнули, безжалостно. Всё это вполне уместно, если вспомнить о гнёте, которому подвергался шотландский народ.

Приготовление напитка завершено, начинается его применение. Люди «взяли кровь его сердца / и пили её по кругу. / И чем больше и больше они пили, / Тем большая радость охватывала их».

Переводя эту строфу, Маршак ничего не говорит напрямую о круге:

Бушует кровь его в котле, / Под обручем бурлит, / Вскипает в кружках на столе / И души веселит.

Но само слово котёл вызывает ассоциацию с круглой формой, к тому же имеет место быть слово обруч. То есть идея единения сохраняется. Бальмонт же, переводя строфу, обращается именно к определению круговая.

Двенадцатая строфа представляет собой своеобразные поминки Джона.

Бёрнс определяет его как bold hero (смелый герой), и почти такую же формулировку приводит, как и следовало ожидать, Бальмонт. Маршак же заменяет «геройство» более обобщённым словом «молодец», совмещая таким образом силу Джона – духовную и физическую.

Две заключительные строфы – кода стихотворения – в смысловом отношении как бы обращены к будущему :

Это заставит человека забыть горе, / Это вызовет в нём прилив радости, / От этого запоёт сердце вдовы, / Хотя слёзы были на её глазах. // Так давайте же выпьем за Джона Ячменное Зерно, / Каждый человек – кружку в руку; / И пусть великое потомство Джона / Никогда не потерпит неудачу в старой Шотландии!

Эти строки как бы теряют смысловую отнесённость к королям, к легенде в целом. Они становятся своеобразным завещанием Джона, причём завещание это составлено в пользу всех читателей Бёрнса.

Любопытно, что Маршак вообще не упоминает Шотландию в своём варианте перевода:

Так пусть же до конца времён / Не высыхает дно / В бочонке, где клокочет Джон / Ячменное Зерно!

Можно заключить, что это четверостишие имеет отношение не к потомству Шотландии, а конкретно к напитку, если не принимать во внимание, что под этим бочонком, местообиталищем Джона, автор может подразумевать ту самую Шотландию (да не покажется внимательному редактору эта метафора чересчур надуманной).

Версия Бальмонта сохраняет в финальной строке имя страны, что вполне логично и патриотично (разумеется, в этом случае передаётся в первую очередь патриотизм автора оригинала):

Так выпьем дружно. Славься, Джон / Ячменное Зерно. / Его ж потомство – да живёт / В Шотландии оно.

Вместе с выше сказанным нельзя не отметить, что автор перевода чересчур старательно стремится к точной передаче лексики. Погоня за оригиналом выливается в такие неприятные особенности стиха, как потеря поэтической стройности: местоимение оно, конечно, личное, но род его кажется уж слишком средним для каданса такого стихотворения.

Прежде чем подвести черту в «споре» двух переводчиков, хотелось бы выяснить мнение критиков об общем характере творчества Бёрнса и узнать, что же говорит о нём сам объект полемики. А говорит он очень немного, как и положено настоящему художнику слова. Лишь сравнивает себя с «эоловой арфой, играющей при малейшем движении ветерка» [3]. Карлейл, самый знаменитый критик Бёрнса, был более многословен. Объясняя народность творче-ства поэта, он подчёркивает тот факт его биографии, что Роберт остался бы на всю жизнь пахарем, «будь он немного побогаче» [3]. Что ж, «если не был бы я поэтом, то, наверно…», стал бы шотландским крестьянином. Возможно, им-то в душе и остался наш мэтр. И лучший переводчик – не тот, кто переведёт поэзию, а тот, кто переведёт поэта. Дух поэзии важнее буквы, и самый точный перевод едва ли станет удачным. Не столь важно перевести «oath» клятвой – важно, чтобы перевод играл «при малейшем движении ветерка». Не станем поэтому вслед за В.Я. Брюсовым утверждать, что Бальмонт «из плохих переводчиков – худший», но несравнимо более литературной и художественной нам кажется версия Маршака. Да и не в художественности дело, а, скорее, в том, что именно Маршак погружает нас в атмосферу настоящей Шотландии, не просто Шотландии – Шотландии Бёрнса. Адресат же стихотворения – носитель непременно русской ментальности. И как тут не согласиться с высказыванием русского писателя Александра Твардовского: «Маршак сделал Бёрнса русским, оставив его шотландцем».

Примечания

1. Эти строки Роберта Бёрнса, посвящённые его любимому поэту Фергюссону, высечены на надгробии последнего.

2. Смирнов А. Ячменное «Я» // Вопросы литературы. 1998. № 6.

3. См.: http://dic.academic.ru/dic.nsf/brokgauz/4334

 

Н.Д. Сапожникова

<...> Прекрасно – читать и перечитывать отечественных классиков, с годами обнаруживать в знакомом тебе тексте новые смыслы, ускользавшие ранее красоты. Позиция же иноязычного читателя определяется тем, что вместо подлинника он располагает нередко несколькими переводами, то есть выбором вариаций текста, отстоящих друг от друга на много лет, иногда на столетия. Подлинник как бы регулярно обновляется, заново одушевляется, наполняется иной поэтикой, и с точки зрения читательского интереса ещё неизвестно, что любопытней: иметь перед глазами один оригинал или несколько достойных его перевоплощений, понимать, что и в будущем создавать новые интерпретации никому не заказано.

Попробуем сравнить стихотворение Р. Бёрнса «Джон Ячменное Зерно» с его переводами, выполненными С. Маршаком и К. Бальмонтом. В основу стихотворения «Джон Ячменное Зерно» положен сюжет старинной шотландской баллады, который поэт переосмысливает, показывая цикличность природного времени и вечное обновление природы, дающей богатые плоды. В нём поистине содержится разгадка смысла жизни, потому что он – в самой жизни и её продолжении. <...>

Подстрочный перевод первой строфы звучит так:

Жили на востоке три короля, / Три короля великих и высоких, / И они поклялись торжественной клятвой, / Что Джон Ячменное Зерно должен умереть.

<...> Перевод Маршака, по нашему мнению, оказывается отдалённым от оригинала. Переводчик вводит фразу «разгневал он», что не соответствует замыслу Бёрнса, у которого решение о смерти Джона продиктовано решением самих королей, а не его виной. К тому же, ни слова не сказано о клятве, которую короли дали друг другу.

<...> Перевод Бальмонта нам кажется более точным. В этом переводе указана и сила королей, и то, что они «поклялись» убить Джона, – это подразумевается из контекста и кажется читателю вполне очевидным.

Как замечает в своей работе А. Смирнов, «у Бёрнса зловещий метафорический смысл заложен в само мирное занятие – приготовления к севу ячменя. Зерно олицетворено. И человек и ячмень ложатся в землю. Поэтому сев уподоблен погребению» [1].

Подстрочный перевод второй строфы:

Они взяли плуг и вскопали им землю. / Засыпали комьями голову Джона / И поклялись торжественной клятвой, / Что Джон Ячменное Зерно умер.

<...> И опять же перевод Маршака расходится с оригиналом. Переводчик называет Джона «бойцом лихим», что абсолютно отсутствует у автора. Такое образное дополнение к тексту, по нашему мнению, делает перевод чересчур художественным и больше походит на творчество самого Маршака, нежели Бёрнса.

И напротив, более близким к оригиналу оказывается перевод Бальмонта:

Взялись за плуг и, землю взрыв, / Его – туда, на дно. / И поклялись, что умер Джон / Ячменное Зерно.

Здесь, как и у Бёрнса, можно увидеть повтор имени героя – Джон Ячменное Зерно, заменённого у Маршака метафорой «боец лихой». Так как в основу стихотворения положена шотландская баллада, стоит отметить, что повтор имени героя становится венцом или припевом, и сохранение его помогает почувствовать дух самой баллады, что Бальмонту, по нашему мнению, лучше удалось. У него так же, как и в оригинале, короли сами «взялись за плуг», а у Маршака они только «велели» вскопать землю, что уводит в сторону от оригинального текста.

Третью строфу можно перевести так:

Но весёлая Весна охотно пришла, / И дожди стали лить; / Джон Ячменное Зерно вновь поднялся, / И этим всех удивил.

<...> В переводе этой строфы Бальмонт опять ближе к оригиналу. Упомянут образ весны, который у Маршака создаётся на основе смежности – упоминанием зелёной травы, что, в принципе, близко к Бёрнсу, но всё же оказывается недостаточно точным и немного поверхностным. Для народных баллад характерно отражение образов времён года, природы и её олицетворения. В переводе Бальмонта это присутствует и полностью передаёт дух самой баллады. Ещё стоит заметить, что в оригинале Джон встаёт, поднимается из земли, но уж никак не выходит, как у Маршака. Ведь растение не может просто выйти из земли и в то же время продолжать расти.

<...> Перевод четвёртой строфы у Бальмонта оказывается довольно схож с предыдущим – он более детальный и близкий к оригиналу.

<...> В оригинале пятой строфы речь о том, что Джон нагружён заботами (как в переводе Маршака), не идёт, – согнулся он от старости, точнее от зрелости.

<...> Бальмонт более точен в своём переводе, а включение в текст архаизмов дохнула, согбен и просторечия видать добавляет колорита стихотворению.

Шестая строфа:

Румянец его увядал все больше и больше; / Он старел; / И тогда его недруги снова начали / Показывать свою ярость.

<...> У Маршака старение Джона обусловлено приходом зимы, чего в оригинале нет, также у него Джон не просто стареет: приходит его время помирать:

Настало время помирать – / Зима недалека. / И тут-то недруги опять / Взялись за старика.

Бальмонт более конкретен и близок к тексту:

Больней, больнее цвет его, / Совсем уж старина; / И тут-то недруги его / Явили злость сполна.

Но ни у того, ни у другого переводчика не показан дух ярости. Он здесь необходим, так как дальше последует описание жестокости, с которой обращались с Джоном.

Седьмая строфа посвящена тому, как ячмень срезали с его ножки.

<...> В своём переводе Маршак называет нож горбатым, о чём не упоминается в оригинале. У Маршака нож одушевлён и сам срезает Джона, хотя в оригинале не орудие наносит удар, а люди.

Перевод Бальмонта:

Взяв нечто с длинным остриём, / Резнули до колен, / Связали, так, в телегу, прочь, / Точь-в-точь – вор, взятый в плен.

Этот перевод ближе к оригиналу. И удачнее названо само орудие. Бёрнс не говорит определённо, ножом резнули Джона или нет. Это какое-то орудие, что очень удачно, завуалированно передаёт Бальмонт: «нечто с длинным остриём».

<...> В восьмой строфе Маршак стилистически точно передал значение слова cudgelled. Оно переводится именно как «отдубасить».

<...> У Бальмонта же мы находим менее точное слово «терзали». Переводчик здесь всю колоритность вкладывает в слово «швырнули», переносит смысловую нагрузку на него, в результате общая картина «звучит» достаточно мощно и ярко.

Заметим, что в оригинале ничего не говорится о времени суток, но Маршак счёл нужным добавить строчку, уточняющую: когда начали терзать Джона. Перевод 2-х последних строк у него так же явно отличается от оригинала. У Бёрнса они звучат так:

They hung him up before the storm, / And turned him o’er and o’er.

Его именно повесили / вывесили и вертели / переворачивали, как и переводит Бальмонт, но никак не подбрасывали и кружили, согласно Маршаку.

Девятая строфа переводится дословно следующим образом:

Они наполнили тёмную яму / Водою до краёв, / Они погрузили в неё Джона Ячменное Зерно, / Чтобы он либо утонул, либо выплыл.

Перевод этой строфы у Маршака получается литературно сглаженным:

Он был в колодец погружён, / На сумрачное дно. / Но и в воде не тонет Джон / Ячменное Зерно.

«Сумрачное дно» звучит очень поэтично и продуманно, – в переводе Бальмонта такой гладкости нет:

Налили ямину водой, / Чтоб он туда нырнул, / Чтоб Джон Ячменное зерно / И плавал, и тонул.

Употреблённое переводчиком слово «ямина» – очень сочное, яркое, оно передаёт весь ужас и отвращение к этому месту, куда бросают Джона, что с лёгкостью ощущает и читатель.

<...> К сожалению, десятая строфа есть только в переводе Бальмонта. Она также очень близка к оригиналу и довольно удачно передаёт его смысл:

Опять – на землю, вновь – терзать, / Умножилась беда: / Чуть знаки жизни он явил, / Туда его, сюда.

<...> В одиннадцатой строфе Маршак для большей выразительности добавляет образ сердца Джона, чего в оригинале нет, но вместе с тем этот образ как нельзя кстати становится основным в переводе:

А сердце мельник меж камней / Безжалостно растёр.

У Бальмонта же более яркий образ – это костёр, в который бросают Джона:

Над сожигающим огнём / Мозг выжгли из костей; / Но мельник – злейший: раздавил / Его меж двух камней.

Стоит заметить, что у обоих переводчиков разными способами, но достаточно звучно (повтор звуков ж, з, г) передаётся жестокость пытки Джона.

Подстрочник двенадцатой строфы:

И они взяли кровь его сердца / И пили её по кругу; / И чем больше и больше они пили, / Тем большая радость охватывала их.

Бальмонт снова точно передаёт лексический смысл, а также и анафору (стилистическую и риторическую фигуру, состоящую в повторении сродных звуков, слова или группы слов в начале каждого параллельного ряда):

И взяли кровь они его, / И в чаре круговой / Испили, пили вновь и вновь, / И в них был дух живой.

Но большей стройностью обладают строки Маршака:

Бушует кровь его в котле, / Под обручем бурлит, / Вскипает в кружках на столе / И души веселит.

Снова можно заметить явную фантазию переводчика: он переиначивает строки на свой лад, при этом сохраняя основной смысл, но всё же в данном случае – «слишком много Маршака». Однако и Бальмонт не смог выразить всей яркости и радости момента испития хмельного напитка. Стремление к точности не позволило привнести живости в перевод, тем не менее его интерпретация отличается лаконизмом и строгим соблюдением канонов жанра баллады.

Тринадцатая строфа оказывается довольно сложной для перевода:

<...> У Бальмонта:

О, Джон Ячменное Зерно. / Был славный, был герой; / Его ты крови лишь хлебни, / И дух отважен твой.

Перевод Маршака:

Недаром был покойный Джон / При жизни молодец, – / Отвагу подымает он / Со дна людских сердец.

У обоих переводчиков пессимистично звучат первые две строчки, у Маршака даже использовано слово покойный, хотя в оригинале основной акцент стоит на слове hero, которое Маршак вообще не переводит, – в отличие от Бальмонта, у которого, как и везде, наблюдается чёткое структурное соответствие оригиналу. Про одухотворяющее свойство крови Джона у Маршака также ни слова не сказано: Джон у него сам собой каким-то образом поднимает в людях отвагу, что довольно далеко от исходного текста.

Четырнадцатую строфу лучше передать по-английски:

‘Twill make a man forget his woe; / ‘Twill heighten all his joy: / ‘Twill make a widow’s heart to sing, / Tho’ the tear were in her eye.

<...> В оригинале можно увидеть лексическую анафору. Стоит заметить, что ни Бальмонт, ни Маршак не сумели сохранить её в своём переводе.

Однако у другого переводчика – Э. Багрицкого – анафора обнаруживается:

Он брызжет силой дрожжевой, / Клокочет и поёт, / Он ходит в чаше круговой, / Он пену на пол льёт...

Тем не менее Багрицкий довольно сильно переиначивает исходный текст, сохраняя лишь общий смысл и стилистическую фигуру, использованную Бёрнсом.

И наконец, последняя, самая торжественная строфа в подстрочном переводе выглядит так:

Так давайте выпьем за Джона Ячменное Зерно, / Каждый человек – кружку в руку; / И пусть великое потомство Джона / Никогда не потерпит неудачу в старой Шотландии!

Очень достойно, поэтично и точно заканчивает перевод Бальмонт:

Так выпьем дружно: Славься, Джон / Ячменное Зерно. / Его ж потомство – да живёт / В Шотландии оно.

Однако большей стройностью и лаконичностью обладают строки Маршака:

Так пусть же до конца времён / Не высыхает дно / В бочонке, где клокочет Джон / Ячменное Зерно!

У него не упоминается ни слова о старой Шотландии, о духе патриотизма, который пытался пробудить в читателях Бёрнс. Маршак снова переиначивает перевод строк для сохранения рифмы и строфы, и его версия оказывается отдалённой от оригинала, но в целом сохраняет настроение стихотворения. У Бальмонта перевод хотя и очень точный, однако не совсем стройный и лаконичный.

Подводя итоги, отметим, что оба перевода заслуживают высокой оценки и внимания. Задача переводчика очень трудна, потому что каждый понимает писателя по-своему и передаёт его мысли через призму своего сознания. Очень трудно говорить о превосходстве одного перевода над другим, так как в каждом из них можно найти свои недостатки и достоинства.

Очевидно, что перевод Маршака заведомо направлен на русского читателя: все строчки очень стройные, лаконичные, образы находятся в соответствии с русской ментальностью. Перевод же Бальмонта более точен и близок к оригиналу и никоим образом не уступает маршаковскому.

Как показывает практика, в большинстве изданий Бёрнса используется перевод Маршака. Возможно, потому, что Маршак смог сблизить шотландского гостя с русской душой, оживить его в глазах читателя. Но всё-таки, по нашему мнению, перевод Бальмонта неоправданно часто не берут во внимание. В нём нет литературной гладкописи и штампов, но ощущается поэтическая свежесть и сочность. В этом переводе чув-ствуется балладный дух, дух патриотизма, агрессивность, строгая эмоциональность, свойственная бёрнсовской эпохе. Стоит добавить, что его точность, мастерский подход и практически дословная передача оригинального текста не могут не поражать. Перевод Бальмонта захватывает, увлекает, даёт возможность восхититься мастерством не только переводчика, но и самого Бёрнса, так точно переданного в интерпретации.

Примечания

1. Смирнов А. Ячменное «Я» // Вопросы литературы. 1998. № 6.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер