константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

Глеб Горбовский. «Читаю в себе письмена…»

Во Храме Бытия

Во Храме Бытия,
где голубеют своды,
не замер камнем я
и не истёк, как воды.

Свечою не оплыл
и не опал листвою...
Не гением прослыл,
а лишь – самим собою.

Срывал и я плоды,
тщетою мозг мороча,
но были мне черты
небес – милее прочих.

Не избегал утех,
боготворя земное,
но лица женщин всех
сошлись в одно – родное...

Немало стран узрел,
кочуя и бытуя,
но лишь одну воспел –
Россию, Русь святую.

...Во Храме Бытия,
где фимиам и сера,
ликует плоть моя,
но – торжествует вера!

* * *

Когда истлеет память обо мне,
а также – явленные мною книги,
я в мир вернусь однажды по весне
цветком – для продолжения интриги.
Чтобы одним расширенным зрачком
на солнце посмотреть и стать неслышно –
оранжевым! И проторчать торчком
вторую жизнь, короткую, как вспышка!

* * *

«Человек мыслящий уже понял,
что на этом берегу у него ничего нет»
Павел Флоренский

Нет ничего на этом берегу.
Зато на том – ромашки на лугу,
душистый стог, сторожка лесника,
слепой полёт ночного ветерка.

...Нет ничего на этом берегу.
Любовь – ты мост. Я по тебе бегу.
Не оглянусь! Что я оставил там?
Тоску-печаль по вымерзшим садам?

Плач по друзьям, истаявшим в огне
земных борений? Но друзья – во мне,
как я – в сияньи этих вечных звёзд,
что образуют в триединство мост.

Не оглянусь! Метель в затылок мой.
То дышит мир, что был моей тюрьмой.
Не я ли сам – песчинка в снах горы –
себя в себе захлопнул до поры?

...Прочь от себя, от средоточья тьмы –
на свет любви, как будто от чумы,
перед единой истиной в долгу...
Нет ничего на этом берегу.

* * *

Очнуться от прокисших нег,
взглянуть в окно и ахнуть: снег!
Не только смена декораций,
но – высшей нежности урок:
не только в зиму перебраться,
но – страстно выйти за порог.

Из меланхолии – в веселье,
из отщепенства – в кутерьму.
Душа справляет новоселье
ещё при жизни, на дому!
И молча, как спросонок зверь,
теплом развёрстым дышит дверь.

Зачем

Вновь журавлей пунктир...
Судьба подобна мигу.
Досматриваю мир,
дочитываю книгу.

Понурые слова,
нахохленные птицы.
Поломана трава,
листва с ветвей стремится.

Всё гуще мгла ночей,
всё жиже синь в просветах.
Не спрашивай: зачем?
Спросив – не жди ответа.

Не притяженью вслед
листва стремится с веток –
а чтоб к родной земле
прижаться напоследок.

* * *

Заглохший сад, порожняя изба,
на всю округу – полторы старухи.
Что это – сон? Мистерия? Судьба?
«России нет...» – ползут тревожно слухи.

Дурные слухи, скверные дела.
Отчизны имя – будто плод запретный.
Лети, лети над клевером, пчела,
звучи, звучи в душе, напев заветный!

Всё это враки, выдумки, молва.
всего лишь – пыль дорожная над полем.
Мертва – былая... Вечная – жива!
И выть, как по покойнику, – доколе?

* * *

Всё постепенно: красота
подспудно зреет в юном лике,
цветок на куполе куста,
тревога в журавлином крике,
всё, всё – внутри нас и вокруг –
заботе внемлет безупречной:
не перестраиваться вдруг,
но – совершенствоваться вечно!

На пустыре

Благословенна отчая земля,
любой пустырь, где яснолико
восходит одуванчик, земляника –
сквозь мусор века взгляд мой веселя.

Не созерцать, но трепетно любить
меня зовут бетонные торосы,
и эти анемичные берёзы,
и эти травы, стонущие: пи-ить!

Блуждая в лабиринтах вещих книг,
нет, я не в них, а там, где слёзы зреют,
ту истину, что истин всех добрее,
на пустыре излюбленном постиг.

Во зле животрепещущем тесны
границы счастья бытия людского,
как счастья одуванчика простого –
от золота волос до седины...

Русская церковь

Не из дерева-кирпича,
не из мрамора и гранита –
из немеркнущего луча
плоть благая её отлита.

Православная, вопреки
всем печалям – не пала низко.
Колыма, Сибирь, Соловки –
Вот героев её прописка.

Ей завещана страсть – не страх.
Страстотерпица! Слышу эхо:
то горят на своих кострах
Аввакумы двадцатого века.

Не иссякла в кровавой тьме,
не изникла в бесовской смуте:
Вот она стоит на холме
в осиянной Господом сути.

Пусть одежда её проста,
цель – подвержена злым наветам.
Свет негромкий её креста
неразлучен с небесным светом.

Покаяние

Гласит божественная лира,
нас уводя от суеты:
не сотвори себе кумира,
не искази Творца черты,
уйми гордыню…
Богом данной душе –
в трудах воздвигни храм!
…Ведь даже звёзды покаянно
бледнеют в небе по утрам.

* * *

Блаженны нищие духом…

Лампада над книгой потухла,
а строчки в глазах всё ясней:
«Блаженны голодные духом,
взалкавшие правды Моей!»

Сижу в окружении ночи,
читаю в себе письмена,
как будто я старец-заточник
и нет в моей келье окна.

Но в сердце – немеркнущий праздник,
и в вечность протянута нить.
И если вдруг солнце погаснет –
всё ж истина будет светить!

Сорокоуст

Какое сказочное слово –
Сорокоуст! Букет из губ.
Не смысла груз, не грусть-основа –
мне строй его музыки люб.

Сорокоуст! – рокочет слитно,
как струны или провода…
не поминальная молитва,
а Слово, снятое с креста!

Живое, сущее, густое,
колючее – терновый куст,
дыханьем жизни налитое
и – жгучим хладом смертных уст.

* * *

Я схоронил свою мечту:
она во мне, как в тёмном склепе, –
а ей бы плавать в синем небе,
цедя сквозь зубы высоту!

Я пережил себя в себе.
Тот человек, что звался мною,
стал запредельной тишиною,
росой на ангельской тропе.

Но… я узнал в пучине дня,
в стремнине пешего потока, –
ту, что вскормила грудью Бога!
…С какой печалью и тревогой
она взглянула на меня.

Я ВЕРНУСЬ

…возвратить поглощённое.
Н.Ф. Фёдоров

Всего нагляднее – в апреле,
когда из-под одежд зимы
трава – в сиянии и в теле –
в мир возвращается из тьмы.

Так в сердце – на исходе жизни –
в сию копилку снов, гробов,
трещиноватую от истин, –
вдруг возвращается… любовь!

Так на забытую могилу
Цветаевой, где мгла и мох,
второй, наджизненною силой
слетает славы поздний вздох.

…Блажен, кто верит в «небылицы» –
в бессмертье душ, в Святую Русь,
кто, распадаясь на частицы,
с улыбкой мыслит: «Я – вернусь!»

Кто чрез смертельные границы
плывёт, как журавлиный клик…
С чьей опалённой плащаницы
нам проступает Божий лик.

БЕЗГЛАГОЛЬНОЕ

Россия. Вольница. Тюрьма.
Храм на бассейне. Вера в слово.
И нет могильного холма
у Гумилёва.

Загадка. Горе от ума.
Тюрьма народов. Наций драма.
И нет могильного холма
у Мандельштама.

Терпенье. Длинная зима,
длинней, чем в возрожденье вера…
Но – нет могильного холма
И… у Гомера.

* * *

Под собой не чуя ног,
поздней осенью во мраке
я набрёл на огонёк,
что мерцал в пустом бараке.

Расползлись его жильцы –
кто куда по бездорожью,
разошлись во все концы,
положась на волю Божью.

И лишь некая душа,
запропавшая без вести,
продолжала, не спеша,
проживать на старом месте.

Зажигала свет в окне,
ветер слушала вполслуха.
И блуждали по стене
тень и свет живого духа.

* * *

Душа ещё жива,
цела – не извели,
как церковь Покрова
над водами Нерли.

Парящая, светла,
Хотя в реке мазут.
Грань каждого угла
Ясна, как Божий Суд.

Над зеленью полей,
Над белизной снегов
Она хранит друзей
И… стережёт врагов.

* * *

Во дни печали негасимой,
во дни разбоя и гульбы –
спаси, Господь, мою Россию,
не зачеркни Ея судьбы.

Она оболгана, распята,
разъята… Кружит вороньё.
Она, как мать, не виновата,
Что дети бросили её.

Как церковь в зоне затопленья,
она не тонет – не плывёт –
всё ждёт и ждёт Богоявленья.
А волны бьют уже под свод…

НАРОД

С похмелья очи грустные,
в речах – то брань, то блажь.
Плохой народ, разнузданный,
Растяпа! Но ведь – наш!

В душе – тайга дремучая,
в крови – звериный вой.
Больной народ, измученный,
Небритый… Но ведь – свой!

Европа или Азия? –
Сам по себе народ.
Ничей – до безобразия!
А за сердце берёт…

* * *

Возвращаясь с грибного забега,
ощутил я коня за спиной.
А затем, приглашённый в телегу,
вдруг уснул на подстилке сенной.

…И во сне, миновав лихолетье,
разрушенье и гибель сердец,
я проснулся… в начале столетья,
в том селе, где родился отец.

То есть именно – в Лютых Болотах,
где вокруг – непролазье чащоб.
А на тропке – глазастенький кто-то,
И кудряшки скатились на лоб.

– Как тебя величать, цыганёнок? –
так спросил я чудного мальца.
– Яшка я, – отвечает ребёнок. –
Твой отец. Узнаёшь ли отца?

Улыбнулся, чирикнув, как птица,
а затем вопрошает всерьёз:
– Что там в жизни со мною случится?
Ты ведь знаешь… Ответь на вопрос.

Рассказал я ему про аресты,
про увечные пытки войны…
Постоял он – и сдвинулся с места,
и потопал в объятья страны.

А потом обернулся оттуда
и спросил – без раскрытия рта:
– А любить меня в будущем будут?
– Да как всех… Кое-кто… Иногда.

* * *

А ночь мне шептала, что речка в тумане,
течение Жизни – есть Божия тайна…
А я себе думал: меня не обманешь –
течение жизни возникло случайно.

Меня научило той правде крамольной –
молчание Бога. Не козни науки.
И мне уже как бы не страшно, не больно
земле отдавать себя в хищные руки.

Но я ещё меряю землю шагами,
смотрю на цветы и небесные звёзды.
И разве мы, Господи, стали врагами?
Мы просто чужие. И врать себе поздно.

Мы просто не знаем друг друга. Нам ближе –
наплыв облаков, тишина листопада,
парящие птицы, намокшие крыши…
И с правдою тайна, живущая рядом.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер