константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

Ф.Г. Жарский. Мой друг Анатолий Киселёв

Стихи не пишутся – рождаются,

Как дети, как в природе плод,
Стихом унынье побеждается
В минуту, час, и в день, и в год.

А. Киселёв

Нет большего счастья, чем дружеское общение. В моей жизни есть люди, с которыми я имел или имею счастье общаться и очень дорожу этими драгоценными мгновениями. Мгновения, потому что счастье никогда не бывает долгим. Счастьем для меня всегда было общение с Анатолием Леонидовичем Киселёвым. Он одарил меня дружбой сразу, как только мы познакомились. Это было в 1962 году, когда я поступил в аспирантуру на кафедру советской литературы Куйбышевского пединститута, в очень важный и трудный для меня момент, когда я очень нуждался в поддержке. Он оказался моим старшим товарищем в науке, так как был уже на третьем курсе аспирантуры той же кафедры, сразу взял меня под своё крыло и давал добрые советы. Это очень помогло мне освоиться в моём новом положении: ранее я работал учителем и жил в сельской местности, поэтому чувствовал себя в городе поначалу очень несмело. У Толи (мы скоро стали называть друг друга по именам и на «ты») почти готова была диссертация о Серафимовиче, я стал исследовать жизнь и творчество писателя Эм. Казакевича. Мой друг много работал, готовился к защите, писал автореферат. Я был на его защите и приобрёл необходимый опыт.

После года тесного общения мы надолго расстались. Киселёв получил назначение в Комсомольск-на-Амуре. Мы переписывались. Толя был доволен жизнью на Дальнем Востоке, которая отвечала романтическим устремлениям его характера: он очень любил природу, путешествия, плавание под парусом, лыжные походы. Для всего этого там было больше возможностей. Потом он работал заведующим кафедрой в Стерлитамакском пединституте в Башкирии.

Пришло время моей защиты, и он стал на ней моим вторым оппонентом. Прислал мне свой отзыв, в котором работа характеризовалась очень положительно. Мне даже стало неловко (подумалось, что он невольно преувеличивает из дружеских чувств). Но Толя писал, что моё исследование читалось всей кафедрой и отзыв сочинён коллективно. Так бывает на очень дружной кафедре единомышленников, всерьёз занимающихся наукой, а не её имитацией. Так же всей кафедрой создавался отзыв моего главного оппонента, заведующего кафедрой Саратовского университета Павла Андреевича Бугаенко. Может быть, я и пристрастен, но думаю, таких содержательных и глубоких отзывов на защитах мне больше читать или слушать не приходилось.

К сожалению, моей семье вскоре надо было искать новое место работы, так как Мелекесский пединститут, где мы с женой работали после моей аспирантуры, закрылся. Мы оказались в Шуе, а Анатолий Леонидович был приглашён вскоре на заведование кафедрой в Куйбышев, который мы с ним считаем нашей научной колыбелью. Мы переписывались, встречались на литературоведческих конференциях вузов Поволжья то в одном, то в другом волжском городе от Казани до Астрахани. А в 1986 году я был в Москве на ФПК, и мы неожиданно встретились в Ленинской библиотеке. А.Л. Киселёв переехал в столицу по семейным обстоятельствам, но работать там не хотел. В то же время готовилась к изданию монография, была написана докторская диссертация. А у нас на кафедре как раз открылась вакансия. Не поедет ли он в Шую? – предложил я, не очень надеясь. А он обрадовался. Не откладывая, я написал замещавшей меня в должности заведующего кафедрой Ирине Алексеевне Овчининой, которая тоже окончила Куйбышевскую аспирантуру и знала Анатолия Леонидовича. Она всё сделала для положительного решения вопроса. Так Шуя объединила нас – трёх питомцев куйбышевской литературной школы. Это ли не счастье?

Годы работы на кафедре литературы ШГПИ вместе с её новым членом были счастливыми для всего коллектива. Научная работа моего друга была на подъёме: он опубликовал несколько серьёзных исследований о творчестве М. Пришвина, составил и выпустил в серии «Библиотека художественной публицистики» сборник публицистики М. Пришвина «Желанная книга», сопроводив его исчерпывающей вступительной статьёй и примечаниями. Анатолий Леонидович подарил нашей семье эту книгу и в дарственной надписи дал ей характеристику, назвав в шутку «душеспасительным сборником». Уверен, что, если бы книга была не такой в действительности, Толя не стал бы над ней работать. Он был очень искренен в своих научных трудах. Писал только о том, что любил. А Пришвина он любил за то, что тот «писал, как жил». Думается, это роднит Пришвина с Пушкиным – любимым поэтом Анатолия Леонидовича.

Время перестройки и гласности в жизни кафедры и факультета было особенно насыщенным. Мы ездили в театры и музеи ближайших культурных центров, в том числе и Москвы, не говоря уже о Палехе, Суздале, Плёсе. Киселёв возглавил вузовский «Дискуссионный клуб», где обсуждались актуальные проблемы жизни города и страны. Он знал о моём увлечении цветными слайдами и побудил устроить на одном из общегородских заседаний клуба демонстрацию моих снимков Шуи. Получился яркий и острый разговор о развитии города, о роли интеллигенции в культурном и общественном движении; конечно, говорили и о Бальмонте. Особо обсуждалась очень болезненная проблема судеб шуйских храмов, отданных под склады. Клуб выдвинул идею передачи храмов и колокольни Воскресенского собора в ведение церкви. Это вызвало неоднозначную реакцию общественности, обсуждалось на совещании в горкоме партии. Будущее показало, что, поднимая «преждевременные» проблемы, и Анатолий Леонидович Киселёв, и кафедра были правы.

В литературном пространстве этой поры возникло такое явление, как «сверхлитература» (термин А. Адамовича). По инициативе Анатолия Леонидовича кафедра литературы стала организовывать обсуждение новых книг, и не только в вузе, но и в стенах городской библиотеки. Говорили о произведениях Ч. Айтматова «Плаха», Вас. Гроссмана «Жизнь и судьба», А. Приставкина «Ночевала тучка золотая…», В. Астафьева «Печальный детектив» и других. Нужно было видеть глаза людей, собиравшихся со всего города, – учителей и учащихся школ, а часто и вовсе незнакомых людей, далёких от литературы по своей профессии. Никого из выступавших не готовили заранее, как это практиковалось в прежние времена. Интерес был неподдельный, его пробуждали не только книги, но и возможность делиться впечатлениями, свободно общаться. Безусловно, открытость, увлечённость, доброта Анатолия Леонидовича играли при этом не последнюю роль.

Любовь к людям, искусству, особенно народному, интерес к древней русской культуре, архитектуре, музыке, росписи по дереву во многом определяли отношение моего друга к Шуе. Он сразу влюбился в наш город, восхитился колокольней, шуйскими двориками, неповторяющимися узорами деревянных наличников и карнизов. После занятий мы часто всей кафедрой совершали прогулки по улицам. Анатолий Леонидович признавался, что такого узорочья частных домов он нигде больше не видел. А комическая фигура льва с бокалом в поднятой лапе на фронтоне одного из частных домов близ школы № 18 привела его в неописуемый восторг, как и сказочная ветряная мельница на крыше другого дома с вертящейся каруселью из фигурок сказочных зверей. В Шуе Толю часто навещала жена Ирина Дмитриевна Кузьмина, которая тоже приняла наш город сердцем. А мы полюбили её, считая своим другом и единомышленником.

До приезда Анатолия в Шую я и не знал, что он пишет стихи. Однажды, побывав в нашем коллективном саду, мой друг пришёл в восторг и вскоре вручил мне стихотворение, которое заканчивалось так:

…Окно в природу
(Не окно, а дверь!).
Входи,
Любуйся –
Неплохое царство!
Тут Человек с растением –
Поверь –
В любви перешепнулся
(Некто Жарский).

С тех пор он постоянно дарил мне стихи, иногда одно-два, а иногда и самодельную тетрадку, сделанную из обыкновенной ученической. Ни одна тетрадь не была заполнена до конца, – видимо, торопился сделать мне подарок и дарил то, что успел сочинить. Как мне кажется, писал он сразу, без черновиков, не слишком заботясь о ритме, особенно в длинных строках. Часто, избегая сбоев, употреблял полустрочия. Рифмы А. Киселёва всегда оригинальные, неожиданные, свежие, удачно скрепляющие строй стихотворения в целом. Со временем у меня накопилось небольшое собрание стихов моего друга.

Первая шуйская тетрадка, начатая в апреле 1986 года, открывается стихотворением «Дорога в Шую»:

Скатерть дороги,
Лес на воде,
Войлоки неба,
Грач в борозде;
Зелень – кочкарник,
Вздроги колёс,
Веник-кустарник,
Свечки берёз;
Розовость ивы –
Первый привет,–
Утро разливов,
Свет!
Зубчатый ельник,
Крыш чешуя,
Воздух апреля…
Ш-у-у-я!

Затем следует «Шуйское реченье» (особенности местного говора он уловил чутким ухом и у меня):

Тут
Слова
Не сказываются –
Катятся
На колёсах
Правильного
«О» –
И морщины
Языка
Разгладятся
От сплошного
Оканья
Того.
Губы округляются
Реликтово,
Обруч губ
Приветлив
Да хорош…
Окают
От мала
До великого!
Вот и ты –
Знать, долго
Тут
Живёшь.

Мы обошли с другом все окрестности Шуи. Его восхищало единство пространства города, завершённость его и объединяющая роль колокольни, видной отовсюду, с любой окраины. Вот, например, стихотворение об одной из окраин – «Лихушинский сад в Шуе» (остатки дома Пестелей ещё стояли на краю обрыва при спуске к реке):

...Здесь сад старинный с барским прудом – кругом,
А липы – шумные, как города;
Дом Пестелей вздымается над лугом,
Краса – вода!
И не покоится – плывёт вся чаша сада,
Вращается в кольце лесов и туч…
И тихая, и тайная услада
Следить за переменой жёлтых круч.

К сожалению, в 1990 году наш общий шуйский период завершился. Анатолию пришлось возвратиться в Москву, выдержать операцию на желудке, серьёзно лечиться, соблюдать строгую диету. Держался он мужественно. Мысль о защите докторской пришлось оставить. Но для Толи это было не главное. Мне он объяснил свою позицию так: исследование закончено, всё сделанное опубликовано – задача выполнена, а остальное – суета.

В 1991 году по случаю шестидесятилетия моего друга мы посетили его на даче, в деревне Подвязье Тверской области, близ бывшего имения князя Великопольского. Всё здесь осенено памятью о Пушкине: и парк, и храм. Сюда приезжают родные Анатолия Леонидовича: два его младших брата, сыновья: Андрей – прекрасный художник-реставратор – и Дмитрий – инженер-электронщик, их дети. Заботами братьев А.Л. Киселёва, Сергея и Владимира, в 2006 году в Твери вышел сборник его стихов «Тверской календарь». В предисловии Сергей Киселёв пишет, что его старший брат Анатолий в молодости готовился к поступлению в Литературный институт им. Горького. Стало понятно, что стихи он писал всю жизнь, везде и всегда.

Стихи о поэтах – Ахматовой, Пушкине, Пастернаке, Бальмонте, Волошине, Хлебникове. В поэтах А. Киселёв видит подвижников жертвенного труда, продолжателей пушкинских традиций. Таков, например, Пастернак: «Он точно учился у Пушкина. / Свободнейший в даре творить, / В святой простоте – простодушии, / Бесстрашии падать и жить». В стихотворении «Бальмонт и Волошин» говорится о Волошине как об открывателе Бальмонта: «…Им Бальмонт схвачен, как “изложен” одним молнийным словом». Стихи эти появились после прочтения статьи Бальмонта «Зарево зорь», опубликованной в книге М. Волошина «Лики творчества». О Бальмонте читаем:

…Ещё один в пушкинской сени,
В алмазной ясности стиха –
Пушкинский счёт на поколенья,
Которым быть. Не затихать.
И – русскости не зазирая,
Живёт наш Бальмонт, дух пути…
Нет, мы о нём не вспоминаем,
Он просто в нас. Не обойти…

Сборник «Тверской календарь» объединяет в себе более двухсот стихотворений разных лет. В первом разделе – стихи о природе. Часть из них написана ещё в Шуе. В них жизнь лирического героя расписана по месяцам, что придаёт циклу поэтическое разнообразие. Вместе с тем каждое стихотворение передаёт светлое отношение автора к природе в самых разных её состояниях. Любое из них воспринимается как нужное природе и человеку и потому прекрасное, как вообще прекрасны все мгновения эстетического переживания:

…Весь отдаюсь тропинке радужной,
В лесу, как озером, плыву,
Испить вино осенней праздности.
Воспламениться.
Так живу.
(Сентябрьские воды)
Красота открывается даже в ноябрьскую непогодь:
Ивы
Роскошными кронами
Вяжут небесный узор,
Да под обдутыми клёнами
Что ни лужок,
То ковёр.

Второй раздел книги называется «Пушкинское кольцо». Все стихи здесь о Пушкине, так или иначе развивают пушкинскую тему. Размышления о том, кто «наше всё», автор ведёт ‑в том же ключе, что и в стихах, посвящённых поэтам и художникам России:

Современники, гении, «маги»,
При божественном даре – просты,
Жизнь для них – неисчерпанный кладезь
Удивления и красоты.
(Пушкин и Гоголь).

Автор молится, чтобы остаться на этой высоте:

Дай-то Бог нам с Пушкиным, как прежде,
Обаянью моды не внимать,
Жить в движенье, простоте, надежде,
Здравствовать, ума не занимать.

И творить по силам. В сотворении
Сохранить нам память на Добро…

<…>

Дай-то Бог нам с Пушкиным родниться –
Старому и малому – вовек…
(Молитва)

Поэзию А. Киселёва я бы назвал интеллектуальной, а может быть, и философской. Лирика его не несёт личного (интимного) характера. В ней запечатлено отношение к проявлению жизни в её высшей, духовной сфере: искусство, поэзия, эстетическое переживание природы. Это поэзия учёного-филолога, начитанного, знающего и понимающего поэтический язык, стремящегося к свободе в том, что называется техникой стиха. «Вольности» его несут печать таланта.

Главное же для меня в поэзии Анатолия Киселёва то, что он видит самым важным в человеке и природе, то, что важно для людей, для их счастья, для воплощения мечты об идеале. Тем и дорог мне мой друг. Он живёт так, как пишет, и пишет – как живёт.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер