константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

Н.П. Крохина. Образы стихии в поэзии К. Бальмонта и А. Блока

Культуру Серебряного века пронизывают поиски целостного мироощущения, синтетического миропонимания, стремления постичь мир как целое. Как писал А. Блок, синтетичность «дразнит наши половинчатые, расколотые души» [1]. Эти поиски целостности определяют ключевые концепты эстетики эпохи: символическое и мифопоэтическое обоснование искусства, софийность искусства, красота как всеобщая связь всего со всем, музыка как сущность мира и др. Поиски целостности порождают расцвет поэтической культуры и её мифопоэтический строй. Основное содержание мифа – космогония и эсхатология. Эти полярные образы целого наиболее полно предстают в поэзии К. Бальмонта и А. Блока. Тяготение обоих поэтов к целостному мироощущению делает центральным и структурообразующим в их поэтических мирах образ стихии. Погружение в поток мировой жизни, всемирное чувство прежде всего осознаётся как приобщение к космической стихии в её различных проявлениях. Сравним космогонию стихии Бальмонта с эсхатологией стихии Блока.

Утраченную целостность Бальмонт искал в далёком прошлом, Блок – в будущем. «Непостижимо для нас древняя душа ощущает как единое и цельное всё то, что мы сознаём как различное и враждебное друг другу», – писал Блок [1:5, с. 36]. Это изначальное единство человека со всеми природными стихиями, когда человек наделяет каждую своим лицом и нравом, образом и подобием человека, пытается возродить поэзия Бальмонта. Поэт говорит о своей отличительной цельности, стихийности, органичности. В записной книжке 1904 г. Бальмонт писал о рождении Поэта в своём творчестве, «стихийного гения» [2:1, с. 140], причастного всем природным стихиям: «Огонь, Вода, Земля и Воздух – четыре царственные стихии, с которыми неизменно живёт моя душа в радостном и тайном соприкосновении» [2:1, с. 7]. По типологии Цветаевой он относим к «поэтам без истории», в противоположность лирике Пушкина или Блока; «что бы ни созидали (или разрушали) валы истории, – он слышит только своё», раскрывая своё природное «я», подобно органике поэзии Б. Пастернака [3]. Это поэзия, в которой «я» ощущает себя равновеликим миру. Поэт для него – вечный странник, близкий стихиям, первозданному единству с миром, с его мироприятием и «светослужением». Трудно назвать поэта Серебряного века, который бы так полно воплотил поиск синтеза, вдохновляясь «вещими речениями» древних народов и «горными вершинами» мировой культуры, которому «открылось, что времени нет». Наследник Пушкина и Достоевского, Бальмонт в высшей степени наделён «главенствующим свойством арийца – всемирный огляд, всебожие природы, всечеловечность» [4].

Ярко о своеобразии Бальмонта-поэта говорил Вяч. Иванов в речи 1912 г. в честь 25-летия литературной деятельности Бальмонта. Его поэзия содержит «бесконечные утверждения… бытия во всех его мимолётных искрах и радугах… “Да” – воде и огню, ночи и дню, тишине и громам, высоте и глубине, подвигу и преступлению, любви и вражде, Богу и дьяволу… “Будем как солнце”, – кричит он нам с высоты своего вращающегося пламенного креста» [5]. Это бесконечное утверждение бытия во всех его проявлениях сближает поэзию Бальмонта со славящей мир поэзией Вяч. Иванова и детской радостью бытия поэзии Б. Пастернака. Онтологизм этой поэзии, развёртывающейся по принципу «и – и», стирает все традиционные дуальные модели сознания. «Его безумная, блуждающая муза обрела волшебные слова восторга… превратив… родную поэзию в весенний сад, в вертоград зелёный» [5, с. 41—42]. Образ поэзии Бальмонта содержит блоковская «Песня Гаэтана»: «Мира восторг беспредельный / Сердцу певучему дан. / В путь роковой и бесцельный / Шумный зовёт океан». Бальмонт познал в своих реальных и незримых странствиях красоту и тайну мира: «Я видел безмерность мира… Я чувствовал слитность Неба и Земли, великую радость бытия… Я шёл по зелёному лугу» [6]. Великая радость бытия в поэзии Бальмонта и состоит в этом движении к софийному слиянию неба и земли, которое Новалис именовал «голубым цветком» и «магическим идеализмом», Вл. Соловьёв – Софией и всеединством, а Бальмонт – «религией звёзд и цветов»: «Если у нас ещё осталась какая-нибудь надежда, что человечество, износив все свои религии, создаст какую-либо новую, это будет, несомненно, опять и опять звездозаконие. Религия звёзд и цветов. Она уже многим и снится. Быть может, уже и совсем близка» [7].

Романтизм и символизм роднит неомифологическая тенденция: поэт говорит голосом стихий и наделён мифической цельностью мировосприятия, поэт – переводчик языка природы на язык человеческий. Таким переводом и явилась поэзия Бальмонта, высшей ценностью которой была природа, близость человека её стихиям. Универсалистская, или пантеистическая, тенденция с её аналогическим (символическим) мышлением, истолковывающим мир как единое динамическое целое, в котором нет ничего случайного, всё взаимосвязано, взаимодействует друг с другом и имеет свой сокровенный смысл, – важнейшая сторона романтического миропонимания, смыкающая эпохи романтизма и символизма. Поэт для Бальмонта – «слагатель вещих песен» [2:1, с. 627], потому что понимает язык природы, проникает в её внутреннюю жизнь и передаёт её заветы людям. Ему «виден мир в своих основах» [2:1, с. 282]. Оттого его слово священно. А сама природа – это воплощённая поэзия: «Весь мир есть изваянный стих». Потому поэзия – «волшебство», а поэт – «мудрец и царь» [2:1, с. 628]. «Стихийный гений», пребывающий в родстве со всеми природными стихиями, создаёт гимн бытию во всех его проявлениях.

Истоки этой редкой цельности Бальмонта, жившего в эпоху переходную, раздвоенную, бесспорно, связаны с прирождённой детскостью души поэта: «Кто Вечности ближе, чем дети?» [2:1, с. 643]. Бальмонт остаётся верен изначальному единству детской души и мира, не однажды вспоминая в своих стихах «бессмертные зори / Счастливых младенческих дней» и возвращаясь к миру детства – сказке, раю детства, когда оживает «старинный наш дом» [2:1, с. 779].

Стихийную память райской целостности содержит светлый космос Бальмонта. Этот космос создаёт переживаемое им единство поэтического – дет-ского – первозданного. Поэты – «дети солнца» [2:1, с. 628], они «древней людей», отрывающихся в своей жизни от мировых первооснов. Поэт возвращается к архаическим истокам культуры, где культура и стихия едины.

Сопоставление поэтических миров Бальмонта и Блока возвращает нас к библейским основам духовного опыта русского писателя. Катастрофическое чувство жизни, апокалиптическое мироощущение эпохи, чувство истории, переживаемой как апокалипсис, наиболее полно воплотилось в поэзии А. Блока. Всемирное чувство, приобщение к миру как целому открывает стихийный облик мира.

Кульминационные произведения написаны Блоком, когда поэт целиком отдавался стихии: «Снежная маска» – «Кармен» – «Двенадцать». Стихия беззаконна и динамична, она сопряжена с наименее вещественными стихиями огня и ветра. Это основное начало бытия. Это природные катаклизмы, народные движения, это музыка влюблённости – всё то, что разрушает обычный ход вещей. Подобно эсхатологической метафизике Н.А. Бердяева, апокалиптика Блока отвергает стабилизированное бытие. Стихия катастрофична, она несёт гибель. Но только в слиянии с ней человек обретает духовную раскрепощённость разрушителя отжившего и творца нового. С ней связано мятежное, окрылённое, восторженное состояние духа. Стихийно-катастрофический образ мира порождает обострённый антиномизм блоковского мировосприятия. Художник для Блока – заклинатель «сине-лилового мирового сумрака» [1:5, с. 428], смятения духа, наглядно воплощённого в живописи М. Врубеля. Дело поэта – «дело освобождения пленной царевны, мировой Души, страстно тоскующей в объятиях хаоса» [1:5, с. 451]. Архетип этого подвига содержит древний миф о Персее и Андромеде, Пигмалионе, Орфее. Об эсхатологии этого подвига повествуют стихи Соловьёва «Три подвига» и «Дракон: Зигфриду». «Все мы, насколько хватит сил, должны принять участие в освобождении пленённой Хаосом Царевны – Мировой и своей души. Наши души – причастны Мировой» [1:5, с. 455]. Апокалиптическое сознание эпохи воспринимало христианскую традицию сквозь призму личностно созидаемого религиозного опыта. В творчестве Блока происходит контаминация совершенно различных мифологических мотивов, что вообще характерно для эпохи символизма. Особой ролью индивидуального опыта переживания религиозно-божественных тем была близка эпохе Серебряного века гностическая традиция, с которой сейчас так принято связывать духовный путь поэта.

Критика поэтического пути Блока как «падения вестника» была начата уже современниками. Как писал Н.А. Бердяев, «почитание Софии как Богочеловечества они (А. Блок и А. Белый) заменили почитанием Софии как космической стихии, не божественной и не человеческой». Или «София космическая, а не божественная София заменила, подменила Христа» [8, с. 323]. Этот культ Софии не укрепляет, а расслабляет человека, и потому, полагал Н.А. Бердяев, «мрак нарастает в душе А. Блока» [8, с. 324]. Чем, по Бердяеву, Блок отличается от Пушкина, Тютчева или Соловьёва-поэта: «Душа Блока исключительно женственная, космическая душа», – и потому она «вечно трепетала от космических вихрей, уносилась в снежные метели» [9]. Блоковская стихийность является важным аспектом многоаспектного мира Блока. Блоковская неуловимость, парадоксальность дают основания для самых неожиданных интерпретаций его творчества.

М.Н. Эпштейн ярко противопоставил Блока и Пушкина как два полюса национальной души. Блок – это «манящая бездна». В нём «с особой силой выразилось начало стихийности, оттеснённое и подавленное формообразующим, гармонизирующим гением Пушкина». Блок – это «мгла» и «бездна» русской души. «Если для Пушкина существо русского склада, русской природы – беспорывность, стыдливая тишина, целомудренное смирение, то для Блока – порыв, бушевание, неистовство». «Для Блока Россия… занесённая метелями, – хаотическая страна, сплошная стихия… возможность преодолеть ограниченность разума, отдаться стихии, закружиться в вихре, испытать сладость погибели». Пушкин и Блок олицетворяют «два предела русской поэзии», два полярных устремления: «от хаоса к гармонии и от гармонии к хаосу». Воплощают «два архетипа национального сознания»: «Россию морозно-солнечную и Россию метельно-мглистую». Блоку она обернулась своей «азиатской», «скифской» рожей [10]. «Образы колдуньи, “незнакомки”, “снежной девы” с её заклятиями, чарами, волхвованьями и т. д. пронизывают всю лирику Блока», образы дразнящей и гибельной красоты. «Панночка-Россия с её страшной, сверкающей красотой и становится Музой Блока» [11, с. 124—127].

Сейчас говорится об уродливой трансформации христианского учения в модернизме. С.Л. Слободнюк рассматривает «трилогию вочеловечения» с точки зрения нарастания «онтологии небытия»: «Трагическая разделённость героя с любыми формами бытия станет судьбой Блока», «В этом мире абсолютно всё подчинено не просто жизнеотрицанию, а неуклонному, безудержному стремлению в истинную смерть» [12]. О «еретической сущности» блоковской софиологии пишет В.А. Сарычев: «Блок сделал максималистические выводы из так называемой «вселенской религии» Вл. Соловьёва (её «богиня» – София), он не только возвысил Софию над Иисусом Христом, но и всю жизнь занимал последовательно антихристианскую позицию» [13]. Он всю жизнь оставался апокалиптиком, всегда тяготея «к кардинальному преображению жизни», но софиологическая основа творчества вела к подменам и «обратным результатам» [13, с. 122, 320]. Такое остро критическое восприятие Блока восходит к суждениям о поэте его современников. В частности, о «мутных ликах» поэзии Блока в 1922 г. писал Н.А. Бердяев: Блок и Белый почитание Софии как Богочеловечества заменили почитанием Софии как космической стихии. Эту особую поэтическую восприимчивость Блока отмечал Н.А. Бердяев: «У Блока была гениальная индивидуальность поэта, но не было личности. Личность причастна Логосу… Личность создаёт лишь Логос. Но Блок был целиком погружён в стихию Космоса… Он был романтиком в том смысле, что в нём дух был совершенно погружён в душевно-космическую стихию и пленён ею [14]. Или, как полагал К. Мочульский, «его трагедия в том, что Божество открылось ему как космическое начало, Вечная Женственность, а не как богочеловеческое лицо Христа. Он верил в Софию, не веря в Христа» [15]. Важно понять путь от гармонии к хаосу и нарастающий мрак в душе Блока как часть его трагического пути поэта-апокалиптика, в котором свет и тьма, спасение и гибель антиномически сближены; понять космическую Софию Блока как часть его апокалиптического мироощущения.

А. Белый увидел двойственность героини уже ранней лирики Блока: переход софийной героини в космически-стихийную. Двоится центральный образ «Стихов о Прекрасной Даме»: «Астарта, Луна вечно силится заслонить Её» – небесную Софию, лучистую Деву [16]. Уже ранние стихи Блока обращены к метаморфозам космической Софии.

Из этого «падения» – интуиции космической Софии, подверженной катастрофам и падениям, Блок создаёт свою собственную богатейшую неомифологию метаморфоз хаосогенной Мировой души – стихии: Снежной маски – Снежной девы – Фаины – Незнакомки – России, святыни, «созданной из бед и погибелей» [17] – «страшного мира» с его забвением и пустотой души – Кармен – Двенадцати – Скифов. В катастрофическом мире меняется облик Вечной Женственности. Божественная «Хранительница-Дева» – невеста, сказочная царевна, теряя свой изначальный усадебный топос, превращается в Снежную Деву – воплощение природной стихии, метельной России. Путь в мир, к обретению мирового сознания осознаётся мистиком как падение Софии – мировой и собственной души. В гибельном пути поэта возможно только дионисийское – центробежное, саморазрушительное приобщение к мировой стихии, потоку бытия, путь расточения, саморастраты, гибели души. Это было обретение невиданной в русской поэзии трагической двойственности, антиномичности переживаний.

Поэзия Блока развёртывается в двойном порыве: разоблачить мрак и хаос жизни; приблизить, воплотить мир своей мечты; слиться с мировой стихией, причастность которой включает и гибель, и услышать мировую музыку, космические ритмы страсти и творчества. Есть «непроглядный ужас жизни», но «в тайне мир прекрасен», реальны и «жизни сон глухой», и «несбыточная явь», мир «страшный» и мир «странный», душевная опустошённость и озарённость, забвение и память. «Удесятерённая жизнь» в мире Блока состоит в постоянном качании маятника. Творчество поэта-апокалиптика акцентирует мировую антиномичность. Всё двулико, всё двойственно в поэтическом мире Блока. Всё жизненно-ценное в этом мире поставлено под знак трагически-«двойственного отношения к явлению» [1:7, с. 365]: история, родина, культура, творчество, страсть [18]. Обладающая даром мистической чуткости к ритмам мировой жизни, поэзия Блока проникается всё большим катастрофизмом.

Открытие бесконечного, релятивного мироздания составляет основное содержание блоковской поэтической апокалиптики: Родины с её «необъятными далями» [1:2, с. 75], роковой метельной России, Города, где «ресторан, как храмы, светел, / И храм открыт, как ресторан» [1:2, с. 204], а «жизнь пустынна, бездомна, бездонна» [1:3, с. 22], «неизвестных, пугающих сил» в современном человеке [1:3, с. 44] – в явлении Снежной Маски («Из очей её крылатых / Светит мгла» [1:2, с. 227]) или «роковой пустоты» «в сердцах, восторженных когда-то» [1:3, с. 278). «Миры летят. Года летят. Пустая / Вселенная глядит в нас мраком глаз» [1:3, с. 41].

Это открытие «внечеловеческой Вселенной, где властвуют не соразмерные людям стихии» [19], определяющее пути искусства Нового времени, создаёт в поэзии Блока антиномические отношения человеческого и космического, антропного и божественного. Открытость бесконечному и релятивному мирозданию порождало экстатическое переживание целостности мироздания – благого и страшного одновременно, двуединства полярностей. Потому поэзия Блока открыта хаосу и идёт путём деструкции, растраты, «попиранья заветных святынь», приближаясь к редуцирующей и саморазрушительной сущности авангардного искусства.

Образ России, то христианско-кенотический образ «нищей России», то дионисийско-метельный образ «роковой страны», – от «Осенней воли» и «Фаины» к циклу «На поле Куликовом», «Родина», поэме «Двенадцать» и «Скифам» – обретает всё больший катастрофизм. Поэт осознаёт себя «невоскресшим Христом» [1:3, с. 246], погибающим в битве со «старым роком», «не свершившим» [1:8, с. 473] свой подвиг освобождения спящей царевны. Трагическим героем, Гамлетом («Я – Гамлет...» [1:3, с. 91]), обречённым погибнуть. «Но гибель не страшна герою» [1:3, с. 136]. «Донна Анна в смертный час твой встанет» [1:3, с. 81]. Потому Блок говорит о своей «любви к гибели» [1:8, с. 317]. Ибо «вспоённая твоею кровью / Созреет новая любовь» [1:3, с. 86]. Герой поэзии Блока – это, подобно Гамлету, воин Христов. Его победа – в его трагической гибели.

«Душа моя подражает цыганской, и буйству и гармонии её вместе», – пишет Блок в 1912 г. [1:7, с. 138]. Это подражание душе цыганской нашло самое полное воплощение в лирическом цикле «Кармен». Образ Кармен трагически двойственен. В ней антиномически сходятся стихийная и софийная героини поэзии Блока. Поэта влечёт тайна узнавания: прозрения тайны собственной самозаконной души в явлении Кармен. Музыкальный образ Кармен (обращающий к душе самого поэта) увенчивает галерею женских образов в поэзии Блока, организующих мировое целое. В хаосе стихии расслышать мировую музыку. «И в цыганщине освобождает он связанное огневое начало любви» [16, с. 400]. В «Кармен» сливаются стихийная и софийная героини поэзии Блока. Перед нами – откровение самозаконной творческой души, пребывающей в особом музыкальном измерении, в котором сливаются «радость-страданье», «Всё – музыка и свет: нет счастья, нет измен… / Мелодией одной звучат печаль и радость…» [1:3, с. 239].

Основной миф зрелого творчества поэта – преображение стихийной героини в софийную, тайна приобщения к небу – случайной ресторанной незнакомки («В ресторане») или неистовой цыганки Кармен. В поэзии Блока софийная героиня превращается в носительницу стихийного начала, а в стихийной героине возможно пробуждение софийных смыслов.

Внутренний раскол народной души находит своё вершинное воплощение в образе Христа «Двенадцати», о котором не случайно существуют самые полярные суждения [20]. Ещё не исполнились сроки для прихода Другого – Святого Духа. Христос является как единственно-возможное «заклятие» бесовского разгула стихии [21]. И наоборот в своей трагической двойственности и двусмысленности воплощает «крестный путь на Голгофу и приход Антихриста» [22].

Стихийный, вьюжный облик мира, открытый поэту уже в 1906 г. («Снежная маска», статья «Безвременье»), находит своё конечное воплощение в буйстве народной стихии, сметающей ненавистную Блоку буржуазно-мещанскую цивилизацию. Поэтический авангард «Двенадцати» радикальней эсхатологической метафизики Н.А. Бердяева, для которого культура – это традиция и творчество, но культура противоположна революции. Блок романтически принимает революцию как стихийное начало, несущее гибель и новое рождение. В своих статьях 1918—1920 гг. Блок много размышлял о вступлении современного мира в апокалиптическую «эпоху вихрей и бурь» [1:6, с. 115], в «мировом пожаре» которой старый мир сгорит дотла. И проводил аналогии с эпохой конца античного мира и рождения христианства, в которой Иисус Христос был «вестником нового мира» [1:6, с. 71]. Уже поэтому закономерно явление Христа в конце поэмы.

«Двенадцать» Блока – ярчайший пример радикального поэтического авангарда. Блок осуществляет завет Вяч. Иванова «так раздвинуть грани своего сознания в целое, что прежняя мера человеческого будет казаться тесным коконом» [23]. Авангардное искусство в своём апокалиптическом пафосе приближается «к границе Ничто, хаоса и безумия» [24]. «Двенадцать» – не только «бесовство стихии» и заклятие стихийного разгула образом Христа. Тема «Двенадцати» – воплощение апокалиптического мироощущения поэта. «Проходит образ мира сего», как сказано у ап. Павла (1 Кор.7; 31). Апокалиптический образ «мирового пожара» и мировой вьюги строится методом деструкции человеческой (авторской) меры. В уличном многоголосии поэмы теряется главный голос – самого автора. Реализуется «смерть автора». Не случайно сам Блок не мог читать свою поэму, в которой принцип объективации доведён до логического конца. Ещё в 1906 г. Блок ощущал, что народную душу «испепелили лиловые миры революции» [1:5, с. 435]. Испепелённой «мировым пожаром» она и является в поэме. После первой русской революции Блока преследует образ России-тройки, которая «летит неведомо куда», может, «прямо на нас» [1:5, с. 328]. Авангардное искусство, ставя в центр вселенной не «своё», а «чужое», «другое», «непонятное», «скрытое» – «наваждение самих вещей», за которыми стоит таинственная мудрость Создателя. «Авангард исполнен религиозного восхищения перед нечеловеческим в мире и в самом человеке – это религиозность, возвращённая к своим догуманистическим истокам и вместе с тем устремлённая к концу времён». Это «сакральное искусство секуляризованного века» [11, с. 314—315]. Реальность, теряя зримость и антропоморфность, становится теоморфной. В разгуле стихии Блок увидел незримого Христа, осиянного белым цветом, Христа второго пришествия. Смысл блоковского приобщения к стихии – выявление её теоморфного образа, явление софийного образа внутри метаантропной стихии.

Эта теоморфная концовка поэмы (незримое пребывание Христа в мире, утратившем человеческую меру в эпоху «крушения гуманизма») обращает нас к булгаковскому толкованию Апокалипсиса: «Софийны не только жизнь и бытие, но и смерть как состояние бытия, момент в диалектике жизни. Сам Господь вкусил смерть и нисходил во ад…» [25]. История, воспринятая как апокалипсис, превышая человеческую меру, раскрывает общую софийность бытия. Но утрата человеческой меры – в смерти авторского голоса, в явлении сниженного женского образа – означает для Блока разрушение целого, мировой музыки. Вместе с этим антимузыкальным состоянием мира поэт переживает невозможность творить и, следовательно, жить.

Примечания

1. Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.-Л., 1962. Т. 5. С. 34. – Далее том и страница в тексте.

2. Бальмонт К.Д. Собр. соч.: В 2 т. М., 1994. – Далее том и страница в тексте.

3. Цветаева М. Поэты с историей и поэты без истории // Цветаева М. Об искусстве. М., 1991. С. 107, 121.

4. Бальмонт К. Рыцарь Девушки-Женщины // Бальмонт К. Избранное. М., 1983. С. 616.

5. Иванов Вяч. О лиризме Бальмонта // Аполлон. 1912. № 3—4. С. 38—39.

6. Бальмонт К. Флейты из человеческих костей: Славянская душа текущего мгновения // Золотое руно. 1906. № 6. С. 52.

7. Бальмонт К. Малые зёрна: Мысли и ощущения // Весы. 1907. № 3. С. 51.

8. Бердяев Н.А. Мутные лики. «Воспоминания о А.А. Блоке» А. Белого // Бердяев Н.А. О русских классиках. М., 1993. С. 323.

9. Бердяев Н.А. В защиту Блока // Ал. Блок: pro et contra. СПб., 2004. С. 453—455.

10. Эпштейн М.Н. Парадоксы новизны: о литературном развитии XIX—XX вв. М., 1988. С. 111—118.

11. Эпштейн М.Н. Панночка и Россия: демоническое у Гоголя // Эпштейн М.Н. Слово и молчание: Метафизика русской литературы. М., 2006. С. 124—127.

12. Слободнюк С.Л. Соловьиный сад. Трилогия вочеловечения А. Блока: Онтология небытия. СПб., 2002. С. 92—93.

13. Сарычев В.А. Ал. Блок: Творчество жизни. Воронеж, 2004. С. 326, 7. – Ср. у Н.А. Бердяева: «София космическая, а не божественная София заменила, подменила Христа» (Бердяев Н. А. Мутные лики // Бердяев Н.А. О русских классиках. М,, 1993. С. 323).

14. Бердяев Н.А. В защиту Блока // Указ. соч. С. 454. – По Бердяеву, человек в полноте своей – это космос и личность.

15. Мочульский К.В. А. Блок // Мочульский К.В. А. Блок. А. Белый. В. Брюсов. М., 1997. С. 81.

16. Белый А. Воспоминания о Блоке // Белый А. О Блоке. М., 1997. С. 47.

17. Чуковский К. Книга об Ал. Блоке. Пб., 1922. С. 72.

18. См.: Крохина Н.П. Мифопоэтизм А. Блока в контексте символистского мифомышления // Известия АН СССР. Сер. лит. и яз. 1990. № 6. С. 515—526.

19. Якимович А.К. Двадцатый век. М., 2003. С. 12.

20. См.: Финал «Двенадцати» – взгляд из 2000 года // Знамя. 2000. № 11. С. 190—206.

21. Магомедова Д.М. Александр Блок // Русская литература рубежа веков (1890-е – начало 1920 г.). М., 2001. Кн. 2. С. 129—130.

22. Щукина Д.А. Мифологизация пространства у Блока и Булгакова // Ал. Блок и мировая культура: Мат. науч. конф. В. Новгород, 2000. С. 364.

23. Иванов Вяч. Кручи // Иванов Вяч. Родное и вселенское. М., 1994. С. 106.

24. Якимович А. Восстановление модернизма. М., 2001. С. 12.

25. Булгаков С.Н. Апокалипсис Иоанна: Опыт догматического истолкования. М., 1991. С. 281.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер