константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

Т.П. Акопова. Мифологические женские образы в сборнике К. Бальмонта «Под Северным небом»

Наряду с амбивалентным образом возлюбленной, нарисованным Бальмонтом в циклах стихотворений, посвящённых его первой жене, Л.М. Гарелиной, и второй – Е.А. Андреевой-Бальмонт, в сборнике «Под Северным небом» поэт создаёт многочисленные мифологические образы, для того чтобы глубже раскрыть сущность женского начала и вписать собственные ощущения в общемировой контекст. Он пытается продемонстрировать своё понимание женского начала, используя при этом не только образы современных ему или абстрактных женщин (синхронический срез), но и исторические и мифологические женские образы (диахронический срез). Для поэта важно показать общность человеческих культур, обязательность присутствия в них женского начала как структурообразующего элемента, а также свою интеграцию в это общемировое пространство.

В стихотворении «Нить Ариадны» [1, c. 13—14] воссоздан образ древнегреческой критской царевны Ариадны. В стихотворении Бальмонта она ткёт «меж прошлым и будущим нить» [1, c. 13], является своего рода связующим звеном между ними и готова служить этим для «грядущих столетий». Идею непрестанного плетения связующей нити поэт передаёт с помощью чётко организованного метроритма. В каждой строфе последовательно чередуются строки трёхстопного, четырёх-, шести- и снова трёхстопного амфибрахия с перекрёстными мужскими и женскими клаузулами. Этот гармонично-изысканный ритмический рисунок служит созданию образа, который вселяет в лирического героя надежду на то, что именно Ариадна вновь поможет ему найти выход из духовного лабиринта, открыть в себе то, что «дремлет пока, как цветок под водою», то есть то, что таится до поры до времени в глубинах бессознательного. А. Ханзен-Лёве отмечает связь мотива «морской глубины» с «“ночной стороной” души и с бессознательным» [2, c. 305]. Ариадна готова помочь лирическому герою преодолеть препятствия, привести его к тому, «что когда-то проснётся через многие тысячи лет», то есть к мировой гармонии, к которой он стремится.

Образ, объединяющий в себе черты идеальной и вакхической женщины, изображается Бальмонтом в стихотворении «Норвежская девушка» [1, c. 21]. Ещё В.М. Жирмунский отмечал, что поэт создаёт образ норвежской девушки «с помощью приёмов метафорической поэтизации», используя в обрисовке образа героини «ряд поэтических сравнений из мира природы, характерных <...> для психологического параллелизма» [3, c. 179].

Очи твои, голубые и чистые –
Слиянье небесной лазури
с изменчивым блеском волны;
Пряди волос золотистые
Нежнее, чем нить паутины в сияньи вечерней Луны.
Вся ты – намёк, вся ты – сказка прекрасная,
Ты отблеск зарницы, ты отзвук загадочной песни без слов… [1, c. 21]

Символика голубого и золотого используется поэтом для описания идеальной ипостаси норвежской девушки. У символистов эти цвета являлись характеристикой сакральных образов. Златовласость и голубоглазость – это те признаки, по которым у А. Белого и А. Блока (младосимволистов) узнаётся мистическая возлюбленная. Но в бальмонтовской героине всё непостоянно и неопределённо: «Ты – вся намёк», «ты – отзвук загадочной песни без слов», а её глаза полны «изменчивым блеском волны» (ср. со взглядом зелёных глаз русалки), и за идеальным «лицом» может скрываться губительная сущность, оборачивающаяся «личиной». Реализовать данную мысль Бальмонту и помогает ведущая в импрессионизме поэтика «изменчивости» и «намёков».

Основная характеристика норвежской девушки дана в строках:

Светлая, девственно-ясная,
Вакханка с душою весталки, цветок под покровом снегов. [1, c. 21]

Вакханки – участницы культа бога Вакха (Диониса), «опоясанные змеями, они всё сокрушали на своём пути, охваченные священным безумием. С воплями “Вакх, Эвое” они славили Диониса-Бромия (“бурного”, “шумного”), били в тимпаны, упиваясь кровью растерзанных диких зверей, высекая из земли своими тирсами мёд и молоко, вырывая с корнем деревья и увлекая за собой толпы женщин и мужчин» [4, c. 380]. Это начало разрушительное. Но одновременно душа героини бальмонтовского стихотворения – это душа весталки. Весталки [5, c. 234] были жёнами бога огня и не могли общаться с кем-то из смертных. За любое оскорбление весталки в Риме полагалась смертная казнь. Согрешившую весталку живой зарывали в землю. По окончании служения бывшая весталка могла выйти замуж. Бальмонтовская норвежская девушка – амбивалентный образ героини, в которой соединились вакханка и весталка; наряду с разрушительным началом, присутствует созидательное, святое и возвышенное.

Интересен в бальмонтовской интерпретации образ ветхозаветной Юдифи («Песнь Юдифи», [1, c. 29]), благочестивой вдовы, которая спасла свой город Ветилуй от нашествия ассирийцев, отрубив их предводителю Олоферну голову [6, c. 676—677]. Поэт пишет о том, что «Юдифь красотою лица своего погубила его» [1, c. 29]. За её прекрасным лицом скрываются коварные мысли, которые имеют двойственный, конверсивный характер: они губительны для врага и спасительны для иудейского народа. Следовательно, образ героини также амбивалентен: Юдифь одновременно несёт с собой и гибель врагу, и избавление соотечественникам. Идея конверсивности выражается в проникновенном монологе Иудеи (в первых шести строках употребляется местоимение «мой», а в последних двух строках вместо первого лица употребляется третье лицо, «Иудейской страны»):

Враг грозил, что пределы мои он сожжёт,
Что мечом моих юношей он истребит,
И о камень младенцев моих разобьёт.
И расхитит детей,
И пленит дочерей,
Дев прекрасных пленит.
Но Господь-Вседержитель рукою жены
Низложил всех врагов Иудейской страны [1, c. 29].

Для характеристики мужества Юдифи Бальмонт использует косвенные средства: он гиперболизирует мощь и силу её врага, Олоферна («Олоферн-великан»), а среди её преимуществ называет лишь «красоту лица». Поэт создаёт в её честь хвалебную песнь, в которой есть основная часть (рассказ об исторических событиях) и рефрен (гимн Богу, защитившему иудейский народ). Интересно, что рефрены в начале стихотворения и в конце написаны разными размерами: первый – анапестом, второй – дактилем. Это имеет своё логичное объяснение: анапестический ритм отличается стремительностью [7, c. 34], что и требуется в начале повествования; а дактилический обладает таким «ритмическим великолепием», которое в своё время поразило слух древних греков и даже заставило приписать его изобретение богу Дионису, «беседовавшему с людьми стихами (“язык богов”)» [7, c. 95]. Именно такие хвалебные интонации и необходимы в заключительном обращении к Богу.

Наряду с архетипическим образом луны, Бальмонт часто обращается к ещё одному константному образу в своей поэтической системе – к образу смерти. Стихотворение, открывающее сборник «Под Северным небом», называется «Смерть» [1, c. 9—10], и два последних в этом сборнике также связаны с темой смерти – «Смерть» [1, c. 44], «Смерть, убаюкай меня» [1, c. 44—45]. Данные стихотворения образуют замкнутую круговую композицию в сборнике. Интересно, что проникнуты они светлым чувством по отношению к смерти: она для лирического героя – избавление, «начало новой жизни» [1, c. 9], «лучшей жизни весть» [1, c. 10], «вестник бессмертного дня» [1, c. 45], своего рода мать, поющая колыбельную своему сыну («Смерть, убаюкай меня!» [1, c. 44, 45]).

Подобное отношение к смерти не ново. «Египтяне считали покровительницей мёртвых богиню Исиду, которая склоняется над землёй, укутывает мёртвых и оберегает их, как своего возлюбленного Осириса. <...> Для многих народов древности смерть была матерью, которая вновь принимает в своё лоно жизнь, ею рождённую. Умереть значило для древних вернуться в “материнское лоно”. Поэтому амореи, хурриты и другие народы, погребая своих покойников, придавали их телам позу скорчившегося зародыша – это было глубочайшее выражение чувства защищённости. <...> В греческой мифологии рождение и смерть представляют собой некое единство. Поэтому смерть там олицетворяет женщина» [8, c. 298—299]. В славянской мифологии есть богиня Марена, «связанная (по первоначальному этимологическому сходству или по вторичному звуковому уподоблению) с воплощением смерти (Мара)…» [9, c. 111]. В стихотворениях «Смерть» и «Смерть, убаюкай меня» Бальмонт изображает подобное сыновнее отношение к смерти – как к чаемому избавлению от несовершенной жизни и переходу в мир гармоничный и идеальный:

Не верь тому, кто говорит тебе,
Что смерть есть смерть: она – начало жизни,
Того существованья неземного,
Перед которым наша жизнь темна,
Как миг тоски – пред радостью беспечной,
Как чёрный грех – пред детской чистотой [1, c. 9].

Стихотворение построено поэтом на излюбленных дуальных противопоставлениях («существованья неземного (идеального. – Т. А.)» – «жизнь темна»; «миг тоски»«радость беспечная»; «чёрный грех» – «детская чистота»), которые представляют поэтический мир Бальмонта во всей его полноте. Для того чтобы обратить внимание на две последние строки этого отрывка и выделить их среди остальных, поэт использует анафору («Как…»), синтаксический параллелизм («Как миг тоски – пред радостью беспечной, / Как чёрный грех – пред детской чистотой») с цезурой для усиления противопоставленности понятий. Интересно, что исследователи славянской мифологии В.В. Иванов и В.Н. Топоров отмечают включённость в противопоставление женский – мужской всех остальных дуалей славянской мифологии: «Особая семиотическая роль противопоставления мужской – женский сказывается, в частности, в том, что его можно рассматривать как свёрнутую серию предыдущих противопоставлений» [10, c. 178]. Если учитывать замечания, сделанные исследователями славянских древностей, становится очевидным то, что дуалистическое мышление Бальмонта постоянно отсылает нас к оппозиции мужской – женский, в которой заключены все остальные противопоставления, используемые в его поэтической системе.

Стихотворение «Смерть, убаюкай меня…» интересно с точки зрения строфической организации. Оно написано пятистишиями, строфами достаточно редкими в поэтической практике. Бальмонт использует её классический вариант с поочерёдным расположением рифм: ababa. По мнению О.И. Федотова, «ритмический характер таких пятистиший отличается зыбкостью, неуравновешенностью, ощущением внутренней тревоги и беспокойства» [11, c. 174]. Наличие пятой строки вызывает «интонационное торможение» [11, c. 170] и выделяет пятую строку, в которой заключён основной смысл, на фоне остальных:

Жизнь утомила меня.
Смерть, наклонись надо мной!
В небе – предчувствие дня,
Сумрак бледнеет ночной…
Смерть, убаюкай меня! [1, c. 44]

Лирический герой Бальмонта как будто останавливается и вслушивается в эту строку, пытаясь лучше осознать заключённую в ней мысль. Он просит смерть забрать его, когда в мире всё будет полно «девственной» любви: «дуб залепечет с сосной», «поникнет к земле <...> ландыш», то есть в момент гармоничной цельности хаотичного мира (поэт использует символы «дуб» и «ландыш», являющиеся воплощением мужского начала и выраженные лексемами мужского рода, и символы «сосна» и «земля», олицетворяющие женское начало и выраженные лексемами женского рода).

Иное ощущение смерти, отличное от древнеегипетских, греческих, славянских традиций, описывается Бальмонтом в сонете «Смерть» [1, c. 44]. Уже не женский, материнский образ перед нами, а мужской – «суровый призрак», «демон», «дух всесильный», «царь», «владыка», «дух забвенья». Он отсылает нас к иудаистскому образу мысли. «Иудаизм, не признававший женских полубожеств, представлял смерть в образе мужчины. Это был мужчина с косой, кровожадное, ненасытное чудовище. Жители Палестины не могли представить себе смерть как тихое испускание духа, как мирный, успокоительный сон; для них это был немилосердный косарь, который косит свои жертвы целыми рядами. Это библейское представление о страшилище с косой сохранилось в Европе вплоть до средних веков» [8, c. 300].

В свете подобных воззрений становятся понятными слова Бальмонта о смерти, изображённой в лице косаря и воина: «Нет дня, чтоб жатвы ты не снял обильной / Нет битвы, где бы ты не брал знамён» [1, c. 44].

Тема смерти у Бальмонта не исчерпывается в вышеперечисленных стихотворениях, она будет иметь продолжение и в других произведениях. Но, как отмечает А. Ханзен-Лёве, «в раннем творчестве Бальмонта однозначно преобладает смерть в её инициационном аспекте, доминирующем в позднейшем символизме, смерть как “порог”, как граница между посюсторонним и потусторонним, как апокалипсическое и эсхатологическое “предвестие” – то есть, в том виде, в каком она позднее доминировала в символизме» [2, c. 360].

Таким образом, уже в первом сборнике К.Д. Бальмонта представлены основные женские образы и тенденции их изображения и выражения, характерные как для символизма в целом, так и для бальмонтовской поэтической системы. Причём Женственное становится одним из основных концептов, формирующих индивидуально-авторскую, мировоззренческо-поэтическую концепцию мира.

Примечания

1. Бальмонт К.Д. Собр. соч.: В 2 т. М., 1994. Т. 1.

2. Ханзен-Лёве А. Русский символизм. Система поэтических мотивов. Ранний символизм. СПб., 1999. С. 305.

3. Жирмунский В.М. Метафора в поэтике русских символистов // Жирмунский В.М. Поэтика русской поэзии. СПб., 2001. С. 179.

4. Лосев А.Ф. Дионис // Мифы народов мира. Энциклопедия: В 2 т. М., 1991—1992. Т. 1. С. 380.

5. См. подробнее: Штаерман Е.М. Веста // Мифы народов мира... Т. 1. С. 234.

6. Мейлах М.Б. Юдифь // Мифы народов мира... Т. 2. С. 676—677.

7. Квятковский А.П. Поэтический словарь. М., 1966. С. 34.

8. Вардиман Е. Женщина в древнем мире. М., 1990. С. 298—299.

9. Иванов В.В., Топоров В.Н. Марена // Мифы народов мира... Т. 2. С. 111.

10. Иванов В.В., Топоров В.Н. Славянские языковые моделирующие семиотические системы (Древний период). М., 1965. С. 178.

11. Федотов О.И. Основы русского стихосложения

. Теория и история русского стиха: В 2 кн. Кн. 2: Строфика. М., 2002. С. 174.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер