константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

Л.Н. Таганов. Ода стихийному гению: К 140-летию К. Бальмонта

Пожалуй, только сейчас, спустя шестьдесят пять лет после ухода Константина Дмитриевича Бальмонта из жизни, мы начинаем осознавать истинный масштаб его поэтического явления. Он не просто один из замечательных поэтов Серебряного века. Бальмонтом открывается этот век. В его поэзии сосредоточена колоссальная энергия первооткрывателя, без которой невозможно представить следующие за ним творческие судьбы самых выдающихся поэтов XX века. Именно Бальмонт в кризисное для русской поэзии время сумел вернуть читателя к Слову, выражающему бездонный смысл человеческой жизни. Именно Бальмонт блестяще напомнил тем, кто в этом стал сомневаться, что поэзия всегда была и остаётся словесным выражением органической связи человека и природы, через которую только и может произойти людское самоопределение в окружающем мире.

Природную доминанту Бальмонта лучше всех определил Александр Блок: «Когда слушаешь Бальмонта – всегда слушаешь весну. Никто не окутывает душу таким светлым туманом, как Бальмонт. Никто не развевает этого тумана таким свежим ветром, как Бальмонт. Никто до сих пор не равен ему в его “певучей силе”. Те, кто согласился пойти за ним, пройти весь его многоцветный путь и видеть вместе с ним его жемчужные сны, – останутся навеки благодарны ему. Он – среди душных городов и событий – сохранил в душе весну, сохранил для себя и для всякого, кто верил в его певучую волю».

Можно написать большую книгу, назвав её «Бальмонт и весна», где весенняя сущность бальмонтовского творчества предстанет в бесчисленной многогранности авторского проявления. И здесь непременно надо сказать о том, что сам Бальмонт не мыслил факта своего появления на земле, формирования себя как личности без первоначального весеннего истока. Поэт, исповедующий «четверогласие Стихий», певец Солнца и Луны, никогда не забывал, что существует на земле, близ города Шуи, сельцо Гумнищи, где ему довелось родиться 3 (15) июня 1867 года, и это сельцо и есть та единственная, Богом данная ему родина, без которой не было бы поэта Бальмонта. «Мои первые шаги, – писал он в очерке «На заре» (1929), – вы были шагами по садовым дорожкам среди бесчисленных цветущих трав, кустов и деревьев. Мои первые шаги весенними песнями птиц были окружены, первыми перебегами тёплого ветра по белому царству цветущих яблонь и вишен, первыми волшебными зарницами постигания, что зори подобны неведомому Морю и высокое солнце владеет всем». Здесь, между прочим, Бальмонт замечательно выразил сопряжение «родного и вселенского», которое пронизывает всё творчество нашего земляка. Море, Солнце – эти символы космической жизни прямым образом связаны в данном случае с родным краем, с Гумнищами, предстающими в этом очерке «как райское, ничем не нарушенное радование жизнью».

Поэтические книги Бальмонта конца ХIХ – начала XX веков («Под Северным небом», «В Безбрежности», «Тишина», «Горящие здания», «Будем как Солнце») сродни пробудившейся после зимней немоты природе, весеннему половодью. Сродни тому ветру, которым были заворожены его первые читатели:

Я вольный ветер, я вечно вею,
Волную волны, ласкаю ивы,
В ветвях вздыхаю, вздохнув, немею,
Лелею травы, лелею нивы...

Чувствуя себя «стихийным гением», Бальмонт поёт «стозвучные песни», стремясь вобрать в них все «перепевные, гневные, нежные звоны» русской речи. Он осознаёт себя Поэтом, которому выпало счастье заново открыть мир, вселенную. Читатели были заворожены звучизной спонтанно возникающих озарений Бальмонта, подобных майским зарницам. Одно пламенное впечатление сменялось другим, казалось бы, совсем противоположным:

Я – внезапный излом,
Я – играющий гром,
Я – прозрачный ручей,
Я – для всех и ничей...

Иннокентий Анненский, чья статья о Бальмонте до сих пор остаётся наиболее глубоким проникновением в сущность его поэзии, особо подчёркивал вечную погоню поэта за «зыбкой, ускользающей от определений жизнью», в которую влюблён изысканный стих нового поэта. Это свойство названо в статье «Бальмонт-лирик» абсурдом цельности. «Поэзия [Бальмонта], в силу абсурда цельности, – проницательно отмечал Анненский, – стремится объединить или, по крайней мере, хоть проявить иллюзорно единым и цельным душевный мир, который лежит где-то глубже нашей культурной прикрытости и сознанных нами нравственных разграничений и противоречий».

Артистизм, театральный блеск поэзии Бальмонта, всегдашняя предрасположенность к импровизации привели его в начале века к сверхпопулярности. Он стал королём русской поэзии. Это было приятно и вместе с тем опасно. Давно известно: «Не сотвори себе кумира...» Пройдёт какое-то время, и вчерашние его поклонники будут говорить: «Бальмонт как поэт изжил себя... Ничего нового он уже не скажет».

«Стихийный гений» выдержал испытание и славой, и отчуждением, ибо при всей яркости и блеске в нём скрывалась та глубина, о которой писал И. Анненский.

«Весенний Бальмонт» при всей солнечной яркости его жизнелюбия не был прекраснодушным поэтом. Родившись в фабричном краю, он раньше многих понял, что Россия вступает в роковую пору своей исторической жизни, что грядут трагические перемены, чреватые многими бедами. Его угнетала атмосфера с детства знакомых городов, Шуи и Иваново-Вознесенска, их «воздух замкнутой жизни с неправомерно долгим и тяжёлым трудом десятков тысяч одних и с неправосудным богатством других».

В романе «Под Новым Серпом» (1923), откуда взята эта цитата, мы найдём множество примеров, свидетельствующих о том, что Бальмонт не закрывал глаза при виде страшных картин русской действительности. Вот только одна из них. Автор вспоминает эпизод из своей ранней шуйской юности. Весна. Жители родного города устремляются к реке встречать ледоход. И в это же время происходит страшное событие: муж в припадке ревности убивает жену: «Он бросился к жене, ударил её кулаком, она упала на спину. Она упала и при падении раскинула ноги. Он захохотал, схватил ближайший кол, отбросил, выбрал подлиннее, с концом поострее, и, воскликнув: “Вот такого тебе хватит?” – вонзил кол в низ живота и в одну минуту распорол живот». Такое ощущение, что это писал не Бальмонт, а Горький или кто-нибудь другой из суровых реалистов.

И всё-таки, зная о «свинцовых мерзостях жизни», по-своему протестуя против них (вспомним об участии гимназиста Бальмонта в «противоправительственном кружке», его обличительные стихи вроде «Маленького султана» или сборник «Песни мстителя» (1907), за которые поэт подвергался гонениям), Бальмонт противопоставил искажённому ходу времени не ненависть, а Любовь, продиктованную природой и культурой.

Уникальность поэтического дарования «стихийного гения» состоит в неразрывном единстве этих двух субстанций. Не получивший высшего образования, Бальмонт был одним из самых эрудированных поэтов XX века. Знавший множество иностранных языков, переведший на русский язык сотни стихов разных поэтов, объездивший почти весь мир, первый поэт Серебряного века не утратил при этом потрясающей человеческой непосредственности, того особого природного естества, которое стало безусловным знаком его весенней, моцартианской сущности. Сравнивая Бальмонта с Брюсовым, Марина Цветаева писала в очерке «Герой труда»: «Только прислушаться к звуку имён. Бальмонт: открытость, настежь – распахнутость. Брюсов: сжатость..., скупость, самость в себе.

В Брюсове тесно, в Бальмонте – просторно.

Брюсов глухо, Бальмонт: звонко.

Бальмонт: раскрытая ладонь – швыряющая, в Брюсове – скрип ключа». Не будем сейчас обсуждать, насколько справедлива или несправедлива Цветаева по отношению к Брюсову, которого она явно недолюбливала, но то, что она пишет здесь о Бальмонте, вполне соответствует воспоминаниям многих его современников.

Бальмонта могли упрекать в избыточности поэтического самовыражения, подтрунивать над нестандартностью, причудливостью его бытового поведения, но при этом все так или иначе отмечали навсегда сохранившуюся в нём чистую душу ребёнка. И эта душа брала верх в те моменты, когда он оказывался вроде бы в самых крайних обстоятельствах, когда хаос начинал теснить его солнечный поэтический космос.

Замечательны «Фейные сказки» (1905), посвящённые четырёхлетней дочери Нинике. Вот где в полную меру выявилась причастность поэта к миру детства, его способность искренне и серьёзно говорить с ребёнком как со своим другом. Говорит же он здесь о вещах очень серьёзных. Например, о невозможности жить без России, без гумнищинской берёзы:

Берёза родная со стволом серебристым,
О тебе я в тропических чащах скучал.
Я скучал о сирени в цвету и о нём, соловье голосистом,
Обо всём, что я в детстве с мечтой обвенчал...

Эти стихи, как и многие другие, никак не вписываются в концепцию, согласно которой Бальмонт в первую очередь поэт космополитической направленности и тема России в его творчестве факультативна. И уж совсем «не работает» эта концепция, если мы обратимся к последнему, эмигрантскому периоду творчества Бальмонта, где русскость поэта выходит на первый план. На это, кстати, обратил внимание один из американских исследователей Бальмонта – В. Крейд: «В русской диаспоре, – пишет он, – не было, пожалуй, другого, кроме Бальмонта, поэта, для которого физическая изоляция от страны своего языка и детства, первых литературных шагов и последующего признания, от знакомого читателя и родного пейзажа переживались так остро и столь продолжительно».

Доказательств, подтверждающих правоту этого тезиса, можно привести множество. Одно из них – дружба с писателем Иваном Сергеевичем Шмелёвым, о чём мне уже приходилось писать в «Рабочем крае». Именно этот, по словам Бальмонта, «самый русский из нынешних русских писателей», стал для поэта своеобразной нравственной опорой. С ним Бальмонт делился своими задушевными мыслями. Ему посвящал заветные стихи о России.

В эмиграции Бальмонт часто вспоминал мать, отца, родные Гумнищи, Шую. Это была чаще всего весенняя память. Недаром программное бальмонтовское стихотворение «Россия» (1923) кончается словами:

Весенним солнцем разогрет
Мой край, в покров весны одет,
Нерукотворно беспорочен.
Другого в мире счастья нет.

Последние годы жизни Бальмонта были крайне тяжёлыми. Нищета, семейные неурядицы, болезни преследовали поэта. Скончался он 23 декабря 1942 года в местечке Нуази-ле-Гран под Парижем. Исповедуясь перед смертью, поэт, по свидетельству писателя Бориса Зайцева, «произвёл на священника глубокое впечатление искренностью и силой покаяния...» Душу Бальмонта не смогли одолеть никакие несчастья. И в последние часы «стихийный гений» остался верен себе.

Сейчас русская поэзия переживает нелёгкие времена. Она словно покрыта зимней, чёрствой коростой. Холодно. Может быть, поэтому ностальгия по весеннему Бальмонту становится всё сильнее.

«Поэты. Братья...»

Григорий Певцов

Константину Бальмонту

Ты создал мир свой вечный из огня.
В нём солнца луч поёт в эфире чистом.
Ты в выси восходил путём тернистым,
Ты видел свет за гранью бытия.

Взрастил любви ты вечно юный сад,
Где май качает колыбель сиреней
И роз вечерних пламень откровений
Горит, небесным пурпуром объят.

Взрастил любви ты вечно юный сад…

Ты жил всегда нездешнею мечтой,
Любя и ненавидя всё земное.
Ты был как солнце, вечно молодое,
Пылающее в бездне голубой.

Ты был как солнце, вечно молодое…

******

Снова слышу я зов
Неизведанных битв.
Мне донёс этот зов
Звон вечерних молитв.

Так нежны там цветы
Белых лилий и роз,
Голубой высоты
Сны невидимых грёз.

Белокаменный свод
Там укроет в тиши
Золотой хоровод,
Огнь мятежной души.

******

Светлой памяти Святейшего
Патриарха Тихона и всех
безвременно ушедших сынов
Русской православной церкви.

В бледно-синем сумраке дремала,
Плакала душистая сирень.
В тихом храме утро расцветало,
И заря будила новый день.

Ты звала несбыточной надеждой
В край далёкой, радостной мечты.
В свете утра, тающем и нежном,
Догорели милые черты.

А во мгле узорных сводов зала,
В вышине, бесплотен и незрим,
В звёздно-синих росплесках хорала
Бил беду крылами серафим.

Владимир Критский

Подражание Бальмонту

Везде всё серо, везде всё плоско,
В миру – снаружи, в душе – внутри;
Едва желтеет зари полоска,
Неяркой, серой, простой зари.

Везде всё тихо, везде всё глухо,
На сон забытый весь мир похож.
Запри для звуков пустое ухо,
Души уснувшей не потревожь!

Чего-то ждалось, о чём-то пелось, –
Всё, всё забыто тобой уже;
Покой, бездвижность, безличность, серость –
Лишь это нужно сейчас душе.

******

Строй поэзии – в сердце поэта,
Если жизнь его тянет на дно –
И поёт он и плачет про это,
И другого ему не дано.

Что он в сердце взволнованном носит,
То и в творчестве выразит он.
То, что хочет он, то, что он просит,
То и дарит ему Аполлон.

Бог не может поэта наставить
На достойный и праведный путь
И не может поэта заставить
С недостойной дороги свернуть.

Роль великого нашего бога
В нашем деле предельно проста:
Для поэта он делает много –
Он ему открывает уста.

******

В очень краткий промежуток,
В пору сумерек прихода,
Только в это время суток
И лишь в это время года –

В пору осени начальной,
Молодой, беспечной, ранней,
Очень лёгкой, не печальной
И не радостной, на грани,

В переходном настроенье,
В еле слышимом звучанье –
Задержав на миг дыханье
И уняв сердцебиенье,

Нам увидеть удаётся
Сокровенный смысл творенья –
С нами лето расстаётся
С чувством светлого смиренья.

Анна Башмакова

******

Дымом серым и тягучим

Над землёй опять

Тяжело склонились тучи –

Солнца не видать.

И рассыпались метелью,

Словно снежный ком.

Напоило небо землю

Белым молоком.

Белый снег в ветвях раскинул

Над ручьём мосты,

Чёрным кружевом в долине

Голые кусты.

Из снегов торчит щетиной

Жёлтая стерня.

Веток белых паутина

В небе ноября.

Мне имя – Анна

Да, непонятна я, нелепа, странна...
А от такой что можно ожидать?
Мне дали при рожденье имя Анна,
Что в переводе – Божья благодать.

Пока жива, молиться не престану:
– Дай силы в искушеньях устоять!..
Я грешная раба Твоя, я – Анна.
Пошли Твою мне, Боже, благодать!

******

Склонись над крошечным цветком

И ты увидишь Бога в нём!

Бог – в бабочке и мотыльке.

В коровке божьей на руке.

Всё Богом движется, живёт:

И лес, и луг, и неба свод!

Сияет солнцем над землёй,

Ночь освещает нам луной,

И от начала до конца –

Весь мир в руках Творца!

Александр Соколов

******

Вновь в декабре

этот бред –

лёд лебедей

на дворе.

Этой беде

столько лет,

сколько мне.

Снег

моим телом согрет

и укрыт

воздухом голым.

Стыд!

Солнца осколок,

щёку разрезав,

стекает в Тезу,

а там – предел,

лёд лебедей

и декабрь,

и некуда Солнцу стекать.

на то и декабрь.

Свет

Вид из окна под ночь стабилен,
В картине изменений нет:
Автобусы, автомобили,
И вместо пассажиров – свет.

Свет уезжает рейс за рейсом,
И в город заползает тьма.
Кровотечение пореза
На небе спрятали дома.

Из дома выйдя, в рейс последний
Успел я прыгнуть на ходу,
И зайчик света, безбилетник,
Дрожал на всём пространстве тут.

На тонкой ниточке вольфрама
Дрожал, мигал в провал стекла.
И в каждое окно, как в рану,
Свет бесконечно вытекал.

Я ехал с ним к окошку боком,
Был виден всем, и потому,
Как свет, я вытекал из окон
В глаза прохожих через тьму.

Сны о нас

Живём мы на краю вчерашних снов.
Мир, просыпаясь, нас уже не помнит.
Но мы упрямо снимся миру вновь
На улицах, в метро, в утробах комнат.

Мы дышим, говорим, идём в кино,
И знать не зная о таком обмане.
И снимся мы цветам у наших ног,
Растаивая в утреннем тумане.

Нас позабыли бы уже давно,
Когда б мы смерти перестали сниться,
Но мы упрямо снимся вновь и вновь,
Как призраки, как ужас, мёртвым птицам.

На нас во сне глядит гнилая тварь,
Пытаясь чёрными махать крылами.
И мы берёмся вновь, стирая гарь,
Следы когтей закрашивать на раме.

Мир, засыпая, видит сны о нас,
Как мы лежим в плаценте тёплых комнат,
Как тысячи людей за глазом глаз
Откроют после сна во тьме огромной.

Владимир Патрикеев

Раздумья о Бальмонте

В той сторонке, где студит под вечер
Ветер липы над прахом могил,
Там слышны поминальные речи
По тому, кто был дорог и мил.

Чьи-то всхлипы, деревьев роптанье
Не смолкает, в назначенный час
Колокольного звона рыданье,
Православный недолгий рассказ…

Он поведал о дальней землице,
Свет поэта витает над ней,
Да ещё огнекрылые птицы
Всё щебечут с тенистых ветвей.

Но мольба и деревьев роптанье
Воскресает, в назначенный час
Колокольного звона рыданье,
Деревушки российской рассказ…

И в тот миг, только Ангел под вечер
Воспаряет над прахом могил,
Там слышны поминальные речи
По тому, кто был дорог и мил.

Игорь Уткин

******

Июньский дождь и белая сирень…
Их встреча долгожданна и невинна,
Им подпевает ветер-менестрель,
Мотив удачный подобрав для гимна.

Дождь перестал и надо бы идти,
Но белая сирень не отпускает,
Она ветвями шепчет: «Подожди
Ещё минуту». И минута тает…

Так тает лёгкий утренний туман,
В лучах зари сгорая без остатка.
Так тает счастье, так растает жизнь,
Пусть это будет упоительно и сладко.

Василина Филиппова

* * *

Ты лезвием скользи над самою водой,
Да только лишь смотри, её ты не задень.
Рассвет, куда летишь, – он вечно молодой,
И ночи – никогда, а только вечный день.
Для зеркала воды ты камешек припас,
Ты отпустил его, как мимолётный крик, –
И столбик из воды, и отраженья пляс –
И видишь ты, что он поверхности достиг.
И видишь ты, родной, судьба, видать, твоя –
Пожертвовать воде свой камень-амулет.
И был он отражён в пучинах бытия,
Ты ищешь в них себя, а отраженья нет.
Ты много повидал: причудливый уступ,
Ты чаек видел, – да, заливы и прибой.
Но нет тебя глупей, о боже, как ты глуп!
На деле ты в воде, а небо – под тобой.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер