константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

С.А. Сырнева. Стихотворения

ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ ВЕК

Детство грубого помола,
камыши, туман и реки,
сад, а в нём родная школа –
вы остались в прошлом веке.

Счастье, вкус тоски сердечной,
платье легче водных лилий –
все исчезли вы навечно:
вы в прошедшем веке были.

Всё, на чём душа держалась,
из чего лепила соты, –
в прошлом веке всё осталось
без присмотра и заботы.

Кто там сжалится над вами,
кто на вас не будет злиться,
кто придёт и в Божьем храме
будет там за вас молиться?

Ты своей судьбой не правил,
не берёг себя вовеки.
Беззащитное оставил
за горою, в старом веке.

Вспомни, там мы рядом были,
значит, нас хулить, не славить.
На твоей простой могиле
ты велел креста не ставить.

Но сиял в мильон накала
новый век, алмазный лапоть.
Где тут плакать, я не знала,
да и ты просил не плакать.

2001

ГОША И КОТ

Каморка у Гоши похожа на старый комод
под лестницей чёрной, где окон, естественно, ноль.
Сюда же прибился какой-то сомнительный кот,
и оба живут, как живёт перекатная голь.

У Гоши по пьянке давно уже выбили глаз,
трёх жен поменял он, по свету рассеял детей.
Кот вылез с помойки на Гошин горелый матрас,
пригрелся – и счастливы оба без лишних затей.

Сам Гоша в дымину и в стельку дней семь или шесть,
гнилая махорка до слёз прокоптила тюрьму.
Но кот не перечит, и даже, коль нечего есть,
то Гоша хоть луковку всё же, но кинет ему.

Ты словом недобрым худую судьбу помяни.
Непросто мужчине без глаза, тудыть тую рать!
Мы знаем о счастье не больше, чем знают они,
когда по сугробам бутылки идут собирать.

Они доходяги, и кто-нибудь скоро помрёт:
не кот – значит, Гоша, хотя он ещё не старик.
Но лучше б, конечно, чтоб раньше скопытился кот,
ведь Гоша за долгое время к потерям привык.

Он водкой заглушит, он будет глядеть в темноту,
а пьяные слёзы – они, как известно, вода.
Но если ты, Гоша, подохнешь – не жить и коту,
ведь горя подобного не было с ним никогда.

2004

ЦВЕТЫ

Ты спишь в суете новостей городских
прижизненным сном суеты.
А здесь, в стороне от потоков людских,
цветут на газоне цветы.

Здесь осень сомкнула свои купола,
здесь жилы Вселенной легли,
и красная лава к ногам изошла
из самого сердца Земли.

Пылает газон негасимым огнём,
ничто ему ветер и дождь.
И вечная тайна содержится в нём,
которую ты не поймёшь.

Как будто, сойдя с иноземных орбит
в единую точку тепла,
неведомый разум безмолвно скорбит
о жизни, что мимо прошла.

Отсюда ты в небо ночное взгляни,
как в чёрный, погибельный ров,
где светятся звёзд бортовые огни
пред самым крушеньем миров.

И может, давно уже небо мертво,
и наша погибель близка,
а ты не успел, не успел ничего
за долгие эти века.

2004

ЗИМНЯЯ СВАДЬБА

Полночь. Деревня. Темно.
Стужа – вздохнуть нелегко!
Треснет в проулке бревно –
гул полетит далеко.

Роща навек замерла,
к небу вершины воздев.
Жучка – и та, как стрела,
с улицы мчится во хлев.

Где-то мерцает огонь,
резво скрипят ворота.
Там самовар и гармонь,
белая чья-то фата.

В эту морозную стынь
любо мне свадьбу кутить,
мимо бездвижных твердынь
лихо на тройке катить.

Стой ты, дворец ледяной,
мраморный замок любви!
Песней да пляской хмельной
брызнут паркеты твои.

Эх, погуляй, слобода,
но не кичися судьбой:
русского снега и льда
в рай не захватишь с собой!

Долго душе привыкать,
как на чужбине, в раю,
вечно грустить-вспоминать
зимнюю свадьбу свою.

Из невозвратных краёв
немо смотреть с высоты
на белоснежный покров,
на ледяные цветы.

Некому будет спросить:
чем ты, душа, смущена?
И не успела остыть
вровень с бессмертьем она.

2002

* * *

Выбилось лето из сил,
в небе до срока темно.
Август к окну подступил,
и запотело окно.

И остывания пар
в келье скопился моей,
словно внесли самовар
для неизвестных гостей.

Много таких вечеров
будет теперь у меня:
маленький замкнутый кров,
свет неживого огня.

Всё обращается в прах,
всюду печаль залегла,
и дотлевает в лесах
пламя любви и тепла.

Возле багряных калин,
возле седых тополей
сам ты себя закалил
к холоду жизни своей.

И преклонясь головой,
стал ты на тополь похож:
вместе с травой и листвой
счастье своё отдаёшь.

Всё потерять заодно,
приобретая взамен
это седое окно,
сон остывающих стен!

Лёд у порога разбить
и на задворках села
снег и свободу любить
больше любви и тепла.

2003

* * *

Ненадолго нам детство дано,
нет свободы, есть счастье одно:
с этой зимней дороги свернуть –
или сгинуть в снегах – всё равно!
Всё мне чудится беглый мотив
несворотной дороги земной.
И созвездья, на небе застыв,
судьбоносно висят надо мной.
Белый пар отстаёт, словно дым,
не задевши алмазную высь.
О, как чудно, как весело им,
как они с моей жизнью срослись!
Так беспечно я верить могла,
что не будет ни боли, ни зла,
и дорога моя пролегла
в дальний дом, где достанет тепла.
И скрипели ступени крыльца,
и визжала высокая дверь.
Этой жизни не будет конца,
а другая – бессильна теперь.

 

КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА

Не отрёкся от первой любви,
верен Родине был и присяге,
и оставил записки свои
на казённой бумаге

Пётр Гринёв. Он как будто и жил
по чужой, не по собственной воле.
Старомодно свой век отслужил
в допотопном камзоле.

Он от жизни не взял ничего,
в стороне от событий старея.
Побеждённый соперник его
оказался хитрее.

Этот знал, что пойдёт далеко,
перестригшись однажды «под скобку»:
кто свободен – ступает легко
на запасную тропку.

Ведь для умного ложь – не обман,
а быть может, и благо порою.
Он пошёл из романа в роман,
и – центральным героем.

Он с десяток имён износил
и в любые впадал превращенья,
но повсюду свободу гласил,
нёс плоды просвещенья.

Побывал он в добре и во зле,
от безверия к вере метался,
помешался – и умер в петле,
но воскрес и остался.

И доживший до наших времён,
на своём и чужом пепелище
всё скитается, роется он,
всюду истину ищет.

И за ней же – не ждут никого,
слишком долгая вышла отсрочка –
Пётр Гринёв и невеста его,
капитанская дочка.

1997

* * *

Ветви черёмухи белой у самой воды.
О неподступная в царственном сне глухомань!
Если проездом на миг открываешься ты –
скройся, отстань и усталое сердце не рань.
Что тебе сердце чужое? Ты жизнью своей
с верхом полна, ты насыщена влагой глубин,
переплетеньем, тяжёлым движеньем ветвей –
и безразлична к тому, кто тебя возлюбил.
Что же ещё тебе надо? Прощай и пусти!
Ты завладела свободой, и ты не отдашь её нам.
Но в ликованье жестоком не ставь на пути
бело кипящих садов по пустым деревням.
Не возникай вдалеке на обрыве крутом,
не выпускай соловья в полуночную тишь!
Ты, неприступная крепость, вовеки незапертый дом,
как я мечтала, что ты и меня приютишь!

1991

* * *

К заветному дому, к железной скобе у ворот –
рукою подать: по траве переправиться вброд.
Есть вечная радость – упрямство стеблей укрощать,
последней, ничтожной преграды напор ощущать.
Цепляйтесь за полы и путайте ноги скорей
в бессильной попытке меня удержать у дверей!
Вот так я смеялась. И гул изошёл из земли,
и я оступилась, и травы меня оплели.
Неслышно качаясь, дышала в лицо белена,
и явь принимала обличье тяжёлого сна:
как будто я – дерево в паре шагов до ворот,
я ветви тяну – но никто меня в доме не ждёт;
и сруб почернел, и крыльцо зарастает травой,
и только столетья плывут над моей головой.

1990

* * *

После ливня выдался закат.
Были травы в дождевой пыли.
Тучи, отодвинувшись назад,
дальше горизонта не ушли.
И грядущей с севера ночи
что-то необычное суля,
из-за туч гигантские лучи
веером спускались на поля.
Что, душа, ты замерла с тоской,
словно кто врасплох тебя застиг,
словно мир неразгласимый твой
всей природой явлен в этот миг?
И сама ещё не знаешь ты,
в деревнях окрестных для чего
людям видеть суждено его
перед наступленьем темноты.

1991

* * *

К полуночи ветер на вёсла налёг,
деревья клонились и колокола.
А утром земля, обратясь на восток,
всей мощью в весенние воды вошла.
Укрыться поглубже! Как будто и нет
От веку ненужных в простом бытии
полёта комет, поворота планет,
сметающих напрочь постройки твои.
Но бьётся о стены безудержный вал,
и разве отречься теперь от него?
Ты сам его в недрах души предсказал
И вычислив, вызвал на волю его.
Слепой звездочёт, измеритель высот,
пошедший у вечности на поводу,
ты был одинок и безумен – но вот
взрываются реки и почки в саду.
Не слушай! Тебе ли не знать, что окрест
в едином порыве преграды сняты:
по горло затоплен ликующий лес,
разбитые в щепы, уплыли мосты.
Усталому сердцу не должно смотреть
на то, что мерещилось зимней порой.
Отныне да будет заказано впредь
ему увлекаться подобной игрой!
Ведь завтра – жемчужная ландыша нить,
свободно прочерченный вылет скворца…
Но всё это надо ещё пережить
и, хочешь не хочешь, пройти до конца.

1995

 

* * *

Утро да стебли сухого бурьяна.
Путь мой неблизкий! И это бывало.
В поле убогом, в разливе тумана
стая гусей не спросясь ночевала.
Кто вас приметит среди глинозёма?
Не подавайте тревожного клика!
Что вы проснулись? Вы разве не дома?
Что встрепенулись в печали великой?
В сердце усталом давно не отвага.
Счастлив ты крылья иметь за спиною:
вздрогнешь от самого тихого шага –
перенесёшь себя в место иное.
Ты уберёгся среди перелёта,
душу не продал для чьей-то наживы.
Что ж не спросил ты: а живы ль болота,
гнёзда родные и заводи – живы?
Долго взлетали и долго кричали,
прежде чем в серое небо подняться.
Воздух тяжёлый собой раскачали –
ходит и ходит, не может уняться.
Вышибло ветром далёкие двери,
в небе открыло струю неземную –
и унесло обронённые перья,
чтоб не упали на землю родную.

1996

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер