константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

Т.В. Петрова, Н.С. Шептуховская. К. Бальмонт и театр

Архивно-рукописный отдел Государственного центрального театрального музея им. А.А. Бахрушина является в России одним из уникальных хранилищ документальных памятников истории отечественного театра от XVIII в. до наших дней.

Среди материалов, связанных с именем К.Д. Бальмонта, наиболее ранними являются письма поэта к Ф.А. Куманину, редактору журнала «Артист». В письме от 16 марта 1893 года Бальмонт сообщает: «Многоуважаемый Фёдор Александрович, / “Песнь к жаворонку” Шелли, которую Вы просите прислать, уже успела появиться в 1-м томе сочинений… Быть может 1-е или 3-е из моих стихотворений “У берегов Скандинавии”, будет более подходящим по сюжету?..» [1]. Под указанным Бальмонтом названием цикла в 30-м номере журнала «Артист» было напечатано стихотворение, вошедшее в сборник «Под Северным небом» под названием «Среди шхер»:

Как сладко мечтать одиноко,
Забыть все сердечные раны,
Умчаться далёко, далёко,
В волшебные, чуждые страны…
[2, с. 19]

При составлении первого тома Полного собрания стихов, изданного в 1909 году издательством «Cкорпион», поэт исключил его, оставив два других стихотворения – «У Скандинавских скал» и «У фьорда»:

Хмуро северное небо,
Скорбны плачущие тучи;
С тёмных скал на воды фьорда
Мрачно смотрит лес могучий…
…Прочь душа отсюда рвётся,
Жаждет воли и простора,
Жаждет луга, трав душистых,
Их зелёного убора.
И встревоженной мечтою
Слышишь в ропоте волны –
Колокольчик русской тройки
В царстве степи и луны.
[2, с. 26]

Второе письмо Бальмонта к Куманину содержит просьбу выполнить правку в переводе стихотворения Шелли «Стансы»: «…перепечатайте две строки, как у меня исправлено:

…Перелётные быстрые тучки отдыхают в час общего сна,
Умолкает лепечущий ветер, за горой засыпает луна.

во избежание повторных рифм…/ Готовый к услугам / К. Бальмонт». Письмо датировано 1893 годом по публикации приведённого стихотворения в журнале «Артист» № 28 за этот год [1].

Хочется отметить, что в изданной в 1998 году издательством «Летопись» книге П.Б. Шелли «Великий Дух. Стихотворения» (пер. с англ. К. Бальмонта), имеется отличие от авторской правки, нарушающее смысл и звучание стихотворения:

Перелётные быстрые тучки
Отдыхают в час общего сна;
Умолкает лепечущий ветер,
В глубине засыпает луна.
[3, с. 37]

В третьем письме, адресованном в контору журнала «Артист» (Москва, Страстной бульвар, д. Адельгейм), поэт пишет: «Многоуважаемый Фёдор Александрович! Я счёл за самое подходящее написать собственный стихотворный эскиз, который и препровождаю Вам. Если Вы найдёте его подходящим для “Артиста”, я буду очень рад видеть его на страницах Вашего журнала. / Относительно “Амура и Психеи” прошу известить, делать ли перевод или нет (иллюстраций переснять нельзя, ибо это фотографии). Быть может, мне лучше (…) переводить что-нибудь, откуда можно взять иллюстрации для “Артиста”. Жду ответа. / Уважающий (Вас) К. Бальмонт. Мой адрес: Долгоруковская ул., д. Зайченко, кв. 3. Константину Дмитриевичу Бальмонту» [1].

О каком стихотворном эскизе идёт речь в письме и перевёл ли поэт «Амура и Психею», нами пока не установлено.

Интересна переписка Бальмонта с А.Н. Лаврентьевым, освещающая его сотрудничество с Петроградским театром художественной драмы. В апреле 1918 года поэт пишет:

«Многоуважаемый Андрей Николаевич, / Сегодня получил Ваше заключительное письмо. Драма, о “Ламии”, не получено. Только что кончил 2-е действие “Севильского обольстителя”. Шлю… / … В “Ламии” по печатному тексту 40 стр. Думаю, что в постановке она займёт 2 – 2 1/2 часа. Я переводить её во всяком случае буду, ибо это вещь очаровательная. Пришлю. Тогда Вы решите. / Пока жму руку и желаю всего наилучшего. / Преданный Вам / К. Бальмонт [6, ед. хр. 11].

Обратившись к «Воспоминаниям» Е.А. Андреевой-Бальмонт, мы узнаем, над чем работал поэт в это время.

В письме от 1/14 марта он пишет: «…Я живу по-прежнему среди книг. Перечитываю с наслаждением драмы Ибсена. Нашёл замечательную драму Сигбьорна Обстфельдера “De röde draabe” – “Красные капли” (молодой гений хочет установить порванную музыку мирового соответствия, восстановить режим составляющих нас атомов в гармонии с более скорым ритмом атомов Солнца, – он постепенно сходит с ума, – над многими страницами у меня брызнули слёзы). Хочу перевести эту вещь. / Шлю тебе свой cтих “Драма”.

Между векой и векой – поток бирюзы, океан бесконечных видений.
Меж ресниц и ресниц – золотистый пожар, над огнём бархатистые тени.
Что ты хочешь, душа? Расточений ли дня или тайн самозамкнутой ночи?
Был измерен простор. И дрема расцвела. Отойдя к родникам средоточий.
От завесы к завесе – желанье прильнуть, чтобы копья на копья упали.
Благодатен огонь, отступающий внутрь, где конец утопает в начале.

Когда я написал эти строки (из самых лучших моих), я подумал о тебе… Твой Рыжан» [7, с. 507].

Перевод «Красных Капель» был завершён, и вот 21 августа 1918 года Бальмонт снова пишет Лаврентьеву:

«Многоуважаемый Андрей Николаевич, / Мне пришлось последние недели много работать и потому я несколько замедлил с посылкой “Красных Капель”.

Посылаю Вам рукопись драмы. Буду с нетерпением ждать сведений о впечатлении. / Надеюсь, что Вы получили мою драму “Три расцвета”. Посылаю Вам также драму Кроммелинка, “Ваятель Масок”. / По миновании надобности, обе эти драмы прошу вернуть мне, так как эти экземпляры принадлежат не мне. / Итак, буду ждать от Вас письма. / Преданный Вам / К. Бальмонт / P. S. Если возможно, просил бы дирекцию Театра послать мне сколько-нибудь денег» [6, ед. хр. 12].

7 января 1927 года, отвечая на запрос Е.А. Андреевой-Бальмонт, поэт написал из Франции: «Моя милая, моя родная Катя, … я не знаю, где мой перевод удивительной норвежской драмы “Красные капли”. В последнюю мою зиму в Москве она шла в каком-то маленьком театре, кажется, Комиссаржевской…» [7, с. 530].

А в 1915 году в Петербургском Александринском театре ставилась драма Кальдерона «Стойкий принц» в переводе Бальмонта, о чём свидетельствуют материалы, хранящиеся в личном фонде театрального художника А.Я. Головина, бывшего в период с 1908-го по 1917 год главным художником Императорских театров в Петербурге [8].

В 1918 году в Москве создаётся Профессиональное бюро литераторов, основной целью которого является организация литературных вечеров и защита материальных интересов писателей. Бальмонт входит в состав бюро и очень много выступает с лекциями, принимает участие в вечерах поэзии. Обо всём этом и об обстановке в Москве он сообщает в своих письмах Екатерине Алексеевне. Так, 10/23 мая он пишет: «…ты, верно, уже знаешь от Нюшеньки, что я выступаю ежедневно в “Доме свободного искусства”… в испанском вечере… Публики в общем бывает мало… Я каждый раз читаю стихи об Испании, в изменённом подборе. По большей части говорю на тему “Испания – страна пламенного желания, а отсюда – блестящего достижения”, а также “Учись творить из самых малых крох – иначе для чего же ты кудесник?” <...> говорил о ином, чем русское, понятии человеческого достоинства, … и ощущении свободы, заключающемся не в оскорблении другого, а в вольном самоутверждении…/ Вообще, жизнь в Москве превратилась в какой-то зловещий балаган. Неунывающие россияне всё ещё не отдают себе отчёта в том, что на Россию наброшена мёртвая петля. Голод уже устрашающе идёт, уже в точности наступил. Вчера через Петю я купил пуд ржаной муки за 200 рублей. Собираюсь купить ещё 2 пуда. Верно, на днях она уже будет по 300 рублей, а там и вовсе исчезнет. Я зарабатываю по 2000 руб., в месяц, которые все уходят на жизнь, отнюдь не роскошную, а, напротив, часто полуголодную. Это Бедлам…» [7, с. 509].

В этой ситуации понятно нетерпение Бальмонта и посланная им в Театр Художественной Драмы 12 октября 1918 года телеграмма, которая гласит:

«Благоволите поторопить высылкой рукописи и денег согласно договору. Бальмонт» [6, ед. хр. 13].

Уникален альбом А.А. Бахрушина, в котором на альбомных листах с рисунками художника С. Ягужинского оставили свои автографы в 1918 году К.Д. Бальмонт, Андрей Белый, В.В. Вересаев, И. А. Белоусов, А.А. Плещеев, композиторы С.Н. Василенко, А.К. Глазунов, М.М. Ипполитов-Иванов, В.И. Сук, Н.Н. Черепнин, художники С. Виноградов, Н. Легат, артисты М.А. Дейша-Сионицкая, В.Н. Пашенная и В.Ф. Грибунин [9].

Бальмонт записал в альбом своё стихотворение «Жребий», которое было включено поэтом в изборник «Солнечная пряжа» [10].

Сочти мне, надолго ли Солнце на небе,
И туча из скольких росинок повисла,
Сочтя, сопоставь и помножь эти числа,
Тогда изъяснишь мой единственный жребий.

И нет, ещё мало. Сочти все уклоны
Высот Гималайских и гор позабытых.
Расслышь и запомни все бывшие звоны
Цветов благодатных и трав ядовитых.

Узнай, почему златокудрая Ева
Над Библией красной горит изумрудно.
И сколько столетий плясало налево,
И сколько направо, сочти, так нетрудно.

И, травки собравши со всех придорожий,
Сплети и до звёзд их добрось ароматно, –
Тогда тебе будет отчасти понятно,
Откуда такой я, на всех непохожий.

1918, 27 апреля.                       К. Бальмонт

Москва» [9, ед. хр. 1]

Н.Н. Черепнин оставил свой нотный автограф из «Фейных сказок» для слов К. Бальмонта» [9, ед. хр. 15].

В фондах музея хранятся также ноты С.С. Прокофьева – «“Cемеро их”. Кантата для драматического тенора, смешанного хора и большого оркестра. / Текст К. Бальмонта – “Аккадийская надпись” из сборника “Зовы древности”». На титульном листе имеется надпись: «Корректурные исправления сделаны Н.Я. Мясковским» [11].

В личном фонде М.Н. Ермоловой хранится тетрадь «Лирические стихотворения. П.Б. Шелли. С английского…», где на 22 страницах поэт К. Бальмонт собственноручно написал переводы стихов Шелли и оставил на титульном листе дарственную надпись: «Глубокоуважаемой Марии Николаевне Ермоловой / благодарный ея почитатель. / К. Бальмонт» [12]. В рукописную тетрадь Бальмонтом включено 17 стихотворений, причём стихотворение «Облако» – в неизвестной нам редакции.

Известно, что Бальмонт «…из театрального мира знал лично, ещё студентом, М.Н. Ермолову. Со Станиславским и многими артистами Художественного театра (М. Андреевой, О. Книппер, В. Качаловым, М. Германовым и другими) познакомился ближе, когда присутствовал на репетициях трёх Метерлинковских пьес: “Слепые”, “Там внутри”, “Непрошенная”, которые были поставлены в Художественном театре в его переводе» [7, с. 340].

Список театральных деятелей, лично знакомых Бальмонту, смело можно расширить, так как в библиотеке Бахрушинского музея хранится экземпляр книги «Под Северным небом», подаренной поэтом 25 апреля 1894 года Гликерии Николаевне Федотовой, актрисе старшего поколения, ученице М.С. Щепкина и И.В. Самарина, исполнительнице ролей в пьесах А.Н. Островского и других авторов.

В мае 1904 года в Художественном театре начались репетиции 3-х одноактных пьес Мориса Метерлинка – «Слепые», «Непрошенная», «Там внутри» в переводе и при участии в постановке Бальмонта. 2 мая 1904 года (в день приезда Станиславского в Москву) Бальмонт читал свои переводы пьес. «В самый день приезда, почти прямо со станции, поехал на чтение переводов Метерлинка Бальмонтом. Переведено хорошо, но чтение… да простит ему Бог. Зато Ваш кумир (К. Б.) говорил великолепно, почти вдохновенно…» – писал Станиславский Котляревской [13, с. 543].

Создатели спектакля были единодушны: для постановки символистской драматургии требуется совершенно новый тон.

Бальмонт во время поездки во Францию в мае 1904 года навещает вместе с Волошиным Мориса Метерлинка с желанием поговорить о постановке по просьбе Станиславского и получить какие-то подсказы от самого бельгийского поэта. Однако каких-либо полезных указаний от автора он не получает. Вот как этот визит описывает в своих «Воспоминаниях» Андреева-Бальмонт: «Когда Бальмонт просил позволения посмотреть библиотеку, Метерлинк (толстый и добродушный) открыл ему дверцы библиотечного шкафа и, смеясь, сказал: “Вам это будет не интересно”. На полках оказались шины для колёс авто и всякие приспособления для машины, книги по техническим вопросам. Метерлинк в то время увлекался автомобилем и ни о чём другом не хотел говорить» [7, с. 341].

«Мы работаем вовсю. Приходится туго со Слепцами. Надо сделать несценичное – сценичным. Пока дело продвигается туго. Ждём на днях Бальмонта на подмогу», – пишет Станиславский 20 августа [13, с. 569].

2 октября 1904 года премьерой Метерлинка МХАТ открыл театральный сезон. Однако постановка не пользовалась успехом и спектакль вскоре был исключён из репертуара театра.

Наиболее успешным является сотрудничество Константина Бальмонта с Камерным театром, основанным Таировым. Открылся Камерный театр в 1914 году постановкой индийской драмы «Сакунтала». В сохранившемся буклете Московского Камерного театра сообщается следующая информация: «Индийская драма в 5-ти действиях Калидасы. Перевод К. Бальмонта. Постановка А. Таирова. Декорации – Павла Кузнецова. Музыка В.И. Поля. Танцы в 7-й картине поставлены В.Н. Кузнецовым» [14]. В личном фонде Ермоловых-Кречетовых хранятся программы первого спектакля Камерного театра, один из экземпляров с автографами режиссёра, всех исполнителей ролей, художника, композитора и дирижёра [15].

На первый спектакль «великолепно переведённой Бальмонтом» [16], талантливо поставленной А.Я. Таировым и сыгранной Алисой Коонен «Сакунталы» «публика собралась избранная, как на самые прославленные премьеры Москвы. Приехала даже М.Н. Ермолова… были почти все ведущие актёры Малого и Художественного театров. Пришли Гельцер, Нежданова, Собинов… очень понравился спектакль Марии Павловне Чеховой… Очень горячо принял спектакль Скрябин: “Каким чудом, какими волшебными средствами сумели вы передать дыхание Индии?” – спрашивал он у Александра Яковлевича» [16, с. 128, 207—208].

«Я хорошо помню это открытие. Постановка Таировым драмы Калидасы – одна из тончайших удач театрального модернизма. Шла она в только намеченных декорациях с музыкой – можно сказать на звуковом фоне (когда это нужно было для одухотворения декламации). Эту музыку на темы, навеянные Иннаят-Ханом (и на наш взгляд прекрасным переводом К. Бальмонта), сочинил Вл. Поль по заказу Таирова». В спектакле прозвучали «…этюды, вальсы и струнный квинтет, состоящие из тех индусских мотивов, которые напел Владимиру Ивановичу подлинно индусский философ и проповедник Иннаят-Хан, вызванный Таировым в Москву, где он открывал Камерный театр драмой Калидасы “Сакунтала”» [17].

«Сакунталу, конечно, играла Коонен. Актриса движения и жеста, она играла эту роль весьма сдержанно: на сцене она не говорила, а декламировала… Здесь что ни фраза, – изречение, вековая коллективная мудрость, осадок обычаев», – писал в своём отзыве Г. Геронский [18].

Однако в феврале 1917 года сборным спектаклем, в котором была исполнена и сцена прощания из «Сакунталы», труппа Камерного театра и полюбившие театр зрители были вынуждены прощаться со своим «домом» на Тверском бульваре. По воспоминаниям Алисы Коонен, «этот прощальный вечер неожиданно вылился в настоящее торжество Камерного театра» [16]. После спектакля прозвучало «взволнованное обращение Бальмонта к публике, которое он закончил словами: «Позор обществу, которое допускает закрытие Камерного театра!» [16, с. 231].

Вскоре, в результате поисков, предпринятых Таировым, Камерный театр обрёл новый адрес в Москве – Большая Никитская, дом 19, – и удачное сотрудничество Бальмонта с театром продолжилось. В 1917 году Таиров ставит в Камерном театре «Саломею» Оскара Уайльда в переводе Е.А. Андреевой и К. Бальмонта. И «22 октября 1917 года спектакль “Саломея” возвестил о втором рождении Камерного театра. Этот спектакль сыграл большую роль в истории нашего театра, также как и в моей творческой жизни», – написала Коонен в своей книге [16, с. 235]. Спектакль на многие годы вошёл в репертуар Камерного театра и пользовался заслуженной популярностью у зрителей. Только в первой половине января 1918 года спектакль анонсировался 6 раз.

Целый ряд номеров газеты «Новости сезона» за 1918 год извещает о спектакле «Саломея» в Камерном театре: «(Никитская 19, рядом с Никитским театром)», – при этом подчёркивается: «цены обыкновенные». Расширенная реклама театра сообщает: «…драма в 1-м действии О. Уайльда. Перевод под редакцией К. Бальмонта. Постановка А. Таирова. Танец поставлен М. Мордкиным. Музыка И. Гютль. Дирижёр А. Фортер». В списке исполнителей «г. Аркадин (Ирод Антипа), г. Церетели (Иоканаан). Г. Фердинандов (молодой Сириец), Оленин (Раб), г-жа Коонен (Саломея), г-жа Ненашева (Иродиада)» и другие [19].

Во время приезда в Москву наркома просвещения А.В. Луначарского, в ведении которого находились театры, Таиров решил показать «Саломею». Просмотр шёл без публики, в помещении театра было сыро и нетоплено. После долгой беседы с Таировым Луначарский обещал свою помощь и «через несколько дней пришло извещение из Наркомпроса: Камерному театру возвращалось его помещение на Тверском бульваре, 23» [16, c. 244].

Буклет Московского Камерного театра (Тверской бульвар, 23) сообщает дополнительную информацию о спектакле «Саломея»: «художник – А. Экстер, дирижёр – А. Метнер» [20].

23 сентября 1917 года Бальмонт пишет Екатерине Алексеевне о своей жизни в Москве (Б. Николопесковский пер., 15): «Я, по-видимости, прочно устраиваюсь в “Утре России” в смысле правильного сотрудничества. Редактор газеты Гарвей <...> хочет, чтоб я заведовал составлением еженедельных “субботников” (литературных). Думаю, что я возьмусь за это. Я буду, кроме того, раза два в неделю печатать небольшие очерки и стихи. Собираюсь даже посещать театры и писать заметки. Но из этого вряд ли что выйдет. / Кстати. Я был у Правдина и пойду на репетиции нашей “Саломеи” в качестве советчика. Малый театр ставит её в нашем, вернее в твоём, переводе. Камерному театру приходится отказать. К сожалению, так как это вещь переводная и одноактная, вознаграждение, кажется, будет очень малое. Всё же в сезон, Правдин сказал мне, “Саломея” пойдёт не меньше чем 30—40 раз. / В Камерном театре собираются ставить “Ваятеля Масок” Кроммелинка и хотят возобновить “Сакунталу” <...> бываю у Скрябиной, видел кое-кого из театрального мира, бываю часто в редакции “Утра России”. Встретил неожиданно М. Сабашникова как раз у нашего дома. Затащил его к себе, и мы говорили о событиях. Он исхудалый, но бодрый и даже весёлый. Издавать сейчас ничего не может, нет бумаги» [7, с. 496].

В 1919 году пятилетний юбилей Камерного театра был отмечен постановкой возобновлённого после долгого перерыва спектакля «Сакунтала» [16, с. 246].

В 1920 году в Москве Бальмонт работает над очерком о Камерном театре, о чём он сообщает в письме Е.А. Андреевой-Бальмонт от 23 марта: «Для альманаха “Камерного театра” я <...> пишу очерк о “Саломее”, “Сакунтале”, “Жизнь есть сон” и “Фамире Кифареде”» [7, с. 515].

Написанный в России очерк, так же как и сонет, посвящённый Алисе Коонен и впервые прозвучавший после открытой генеральной репетиции спектакля «Адриенна Лекуврер», был опубликован только в марте 1923 года к началу гастролей Камерного театра в Париже в газете «Последние новости» [21]. Накануне в залах отеля «Лютеция» состоялось чествование труппы Камерного театра, организованное Союзом Русских Писателей и Журналистов в Париже [22].

Алиса Коонен так описала эту встречу в своей книге: «Длинную речь, полную поэтических метафор, произнёс Бальмонт, обращаясь главным образом ко мне с самыми нежными словами. Несколько слов сказал Куприн. Таиров говорил очень корректно, <...> сказал Бальмонту <...>, что его, замечательного переводчика нашей “Сакунталы”, друга Камерного театра, он предпочёл бы видеть не в Париже, а в Москве, рядом с Брюсовым» [16, с. 282].

Спектакль «Саломея» ставился также и в Малом театре. «Пьеса Уайльда <…> прежде запретная для сцены, шла по выбору популярной актрисы О.В. Гзовской, которая <...> поставила условием возвращения в театр роль Саломеи <...> сыграли (спектакль) первый раз накануне большевистского переворота. Когда давали последний занавес “Саломеи”, на некоторых улицах уже гремели выстрелы и стреляли пулемёты» [23, 24].

Выпуск карманной театральной библиотеки 1918 года сообщает, что в Малом театре «Саломея» давалась вместе с «Флорентийской трагедией»: «Уайльд О. – Трагедия и драма в 1-м действии» (без указания авторов перевода) [25, 26].

«Жемчужиной» репертуара Второй студии Художественного Театра был спектакль «Дама-невидимка», поставленный по пьесе П. Кальдерона, в переводе Бальмонта.

Премьера спектакля состоялась 9 апреля 1924 года (позже спектакль перешёл на Малую сцену МХАТа). Спектакль выдержал 154 представления. Сохранилась афиша, сообщающая о гастролях студии МХТ в Театре им. А.В. Луначарского в весенний сезон 1925 года: «В воскресенье, 10 мая, премьера. “Дама-невидимка” / Кальдерон, комедия в 3-х действиях, перевод К. Бальмонта» [27]. (На афише имеется штамп Книжной палаты – 1925 год).

В 1920 году М.Н. Ермолова была удостоена звания народной артистки и Бальмонт откликнулся на это событие стихотворением:

Марии Николаевне Ермоловой

Тебе, которая будила…
Искусство пламенем своим,
Наш гимн, как звонкое кадило,
Наш дух, как восходящий дым:
Ты гордый Лебедь Русской сцены,
Ты лучший цвет её венца….
Ты гордость нашего искусства,
Ты сердце, и с тобой сердца…

1920, IV.20» [28, ед. хр. 592].

А 2 мая в Малом театре состоялось чествование Ермоловой в связи с 50-летием её артистической деятельности, и Бальмонт выступал на вечере. Вот как он описывал это событие в письме к Екатерине Алексеевне от 4 мая: «Катя, родная, / Шлю тебе 2000 рублей. Это твои деньги, за “Саломею”. Я все эти дни, и даже целые две недели, был целиком поглощён хлопотами об отъезде за границу. Через несколько дней узнаю, может ли он состояться в действительности. Напишу и телеграфирую тебе тотчас… Я выступал 1 и 2 мая… 2-го читал в Малом театре стих в честь М.Н. Ермоловой – “Артистка Высокого Чувства”. Было пышное празднование 50-летия её артистический деятельности. / У нас гостит Лёва. Он мне очень мил своим итальянским ликом и ласковостью. <...> Целую Нинику. Обнимаю и целую тебя, моя милая. Твой К.» [7, с. 516]. Автограф указанного стихотворения также хранится в фонде М.Н. Ермоловой [28, ед. хр. 594]:

Артистка высокого чувства,
Чьё звучное имя Мария
<…>
Владычица светлых мечтаний,
Будившая голосом звонким
Тончайшие, чуткие струны
<…>
Как в нашей Москве старосветской,
Возникнув звездою Севильи,
Ты в юной душе прозвучала,
И в ней засверкала руда
. [28]

Наконец разрешение на поездку за границу было получено, и Бальмонт отправил своё последнее в России, прощальное письмо жене и другу: «…моя Катя, любимая, это последняя моя ночь в Москве перед неожиданно осуществившейся моей поездкой за границу. Мне кажется, что от сердца моего тянутся к тебе длинные светлые нити, и неправдоподобно, что тебя нет со мной. / Завтра вечером наш поезд уходит в Ревель. Через трое суток мы должны услышать плеск морской волны. Но нет радости в моём сердце. Одно лишь ощущение, что я принёс крайние жертвы, чтобы эта поездка осуществилась, ибо так должно. У Нюши настоящая чахотка, правое её лёгкое поражено, шейные железы поражены. Ей нужен другой воздух и другая жизнь, о Елене Селивановский сказал, что от смертельной болезни её отделяет муравьиный шаг. Миррочка всю зиму хворала и поправилась лишь весной. Новой зимы в Москве им всем не выдержать. А на юге России, которым бы можно было заменить заграницу, новые тучи, и новые бешеные там готовятся бури. Судьба разъединяет нас, Катя, – ещё – мы уезжаем на год. / …Милая, я писал тебе, что я был у Луначарского и по одному моему прочувствованному слову о тебе и Лёле он тут же, при мне, продиктовал секретарю предписание Миасскому Исполкому <...>, ибо, как опытные литературно и знающие языки, вы ценны для Наркомпроса… Я, однако, боюсь советовать тебе что-нибудь. Эти последние месяцы, только чтобы пропитаться вчетвером, а не жить впроголодь, как мы жили и как более жить уже стало нельзя, ибо силы кончились, я делал невероятные усилия и зарабатывал по 150000 руб. в месяц. Грядущая зима в Москве грозит быть очень трудной, ибо дома разрушены холодом и мёрзнут почти все… Я послал по 5000 руб. тебе, Нинике и Лёле. М. Сабашникову я дал доверенность на мои получения, которые должны возникать в моё отсутствие, и, если они будут возникать, он будет переводить деньги тебе… Мне больно, что я так мало делаю для тебя. / …Катя, я не устану никогда повторять тебе, что только ты дала мне узнать, какой высокой бывает женская душа… Где я ни буду, ты будешь со мной, Катя. Да хранит тебя Тот, Кто видит наши жизни, и да сбережёт Он нам радостный миг свиданья в свободной красивой стране. / Целую, целую тебя. Твой К.» [7, с. 517].

Никому не было дано знать тогда, что больше они не встретятся в этой жизни…

«Я не бежал, а уехал. Я уехал на полгода и не вернулся. Зачем бы я вернулся? Чтобы снова молчать как писатель, ибо печатать то, что я пишу, в теперешней Москве нельзя, и чтоб снова видеть, как несмотря на все мои усилия, несмотря на все мои заботы, мои близкие умирают от голода и холода? Нет, этого я не хочу. Но нет дня, когда бы я не тосковал о России, нет часа, когда бы я не порывался вернуться. И когда мне говорят мои близкие и мои друзья, что той России, которую я люблю, которую я целую жизнь любил, всё равно сейчас нет, мне эти слова не кажутся убедительными. Россия всегда есть Россия, независимо от того, какое в ней правительство, независимо от того, что в ней делается и какое историческое бедствие или заблуждение получило на время верх и неограниченное господство. Я поэт. Я не связан. Я полон беспредельной любви к миру и к моей матери, которая называется Россия», – писал Бальмонт в эмиграции [29, с. 274].

Из эмиграционного периода жизни поэта в Бахрушинском музее хранятся два документа.

Открытка А.А. Плещееву, отправленная поэтом из Капбретона в 1926 году, свидетельствует о том, что и вдали от России поэт хранил в сердце дорогие ему имена. Вот текст этой открытки:

«Monsieur A. Plestcheeff. 4 Ba Exelmano / XVI, Paris.

Capbreton, Landes, Little Cottage, 1926, XII. 2

Привет и спасибо за ласковые слова и всегда дорогое мне напоминание о драгоценном и пленительном Александре Ивановиче Урусове. / Пишу “Встреча с артисткой (Е.Н. Рощина-Инсарова)”. Посылаю вслед за этой открыткой. / C преданностью, К. Бальмонт» [30].

Также в фонде Плещеевых хранится копия письма Бальмонта к Н. Балиеву, переписанная неизвестным лицом на бланке Балиевского театра:

«Тheatre Femina la Chauve – Souris de Nikita Balieff

Director Nikita Balieff et M. Wavitch. 90 Fvenus des champs – Elysees. Paris (8*)

Дорогой Балиев,

…Вы вчера сказали, обращаясь к публике “Истинный артист любит другого артиста”. Это именно так… Вы из самой маленькой вещи делаете создание искусства и она… становится изящно-живой <...>!

У меня есть такой сонет:

Умей творить из самых малых крох.
Иначе для чего же ты кудесник?
Среди людей ты божества наместник,
Так помни, чтоб в словах твоих был бог.

В лугах расцвёл кустом чертополох,
Он жёсток, но в лиловом он – прелестник.
Один толкачик – знойных суток вестник.
Судьба в один вместиться может вздох.

Маэстро итальянских колдований
Приказывал своим ученикам
Провидеть полный пышной славы храм

В обломках камней и в обрывках тканей.
Умей хотеть – и силою желаний
Господень дух промчится по струнам.

Эти мои строки я вспомнил вчера… но более всего я вспомнил их после “Пасхальной ночи” Римского-Корсакова, которая в Вашем художественном исполнении может вызывать только художественные и молитвенные настроения, в тех душах, которые ценят искусство и любят свободу. / …Бессмертный возглас “Христос Воскресе из мёртвых” я слушал вчера, – в чужой, хотя и милой нам стране, – в театре, выброшенном из России в изгнанничество, как все мы выброшены в бурю и ночь, – я слушал этот возглас с волнением, как звук спасающего рога… как голос друга, утверждающего, что и все мы воскреснем из мёртвых. / И если Леонардо да Винчи и Микель Анжело, не будучи ни священниками, ни <...> могли свободно изображать Богоматерь и Богочеловека, умея обломок камня и обрывок ткани превращать в Божьи дары, почему запрещать эту форму богослужения Русским художникам кисти и сцены? / …Крылья Летучей Мыши веют легко и изящно. И так как почти каждый “numero suivant” Летучей Мыши Балиева даёт то весёлую, то грустную, то бешено-буйную страницу Русской души, было бы непростительным промахом опустить страницу благоговейную. Кто набожен, тот может молиться по-своему везде, и особенно в свободной Франции» [31].

Наша публикация была бы неполной без упоминания такого исторического факта. Здание, в котором ныне размещается музей Бахрушина, непосредственно связано с родом Е.А. Андреевой-Бальмонт, жены поэта. На первых страницах своих «Воспоминаний» она писала: «Когда Королёвы переселились в Москву, они долго жили одним патриархальным многочисленным семейством, во главе которого стоял сначала отец, а потом старший брат Михаил Леонтьевич – наш дедушка. С течением времени Королёвы купили обширную усадьбу на Зацепе в Лужницкой улице (теперь там устроен Театральный музей Бахрушина)…» [7, с. 18].

ПРИМЕЧАНИЯ:

1. ГЦТМ им. А.А. Бахрушина. Ф. 137, ед. хр. 11—12. – Письма к Ф.А. Куманину.

2. Бальмонт, К. Под Северным небом. Элегии, стансы, сонеты. СПб., 1894.

3. Шелли, П.Б. Великий дух. Стихотворения : пер. с англ. К. Бальмонта. М., 1998.

4. ГЦТМ. Коллекция автографов. Ед. хр. 85—93.

5. ГЦТМ. Ф. 1, оп. 2, ед. хр. 3306. Общество Интимного театра, подвал «Бродячая собака».

6. ГЦТМ. Ф. 137, ед. хр. 11—12. Письма К. Бальмонта к А.Н. Лаврентьеву; ед. хр. 13. Телеграмма К. Бальмонта к А.Н. Лаврентьеву.

7. Андреева-Бальмонт, Е.А. Воспоминания. М., 1997.

8. ГЦТМ. Л. ф. 70, ед. хр. 29—33. Фонд А.Я. Головина.

9. ГЦТМ. Ф. 1, ед. хр. 4935—4949. Автографы из альбома А.А. Бахрушина, 1918 г. Ед. хр. 1, 15.

11. ГЦТМ. Ф. 577, ед. хр. 16. Прокофьев, С.С. Ноты кантаты «Семеро их».

10. Бальмонт, К. Солнечная пряжа. Изборник. М., 1921.

12. ГЦТМ. Ф. 98, оп. 2, ед. хр. 490. Дарственная надпись К. Бальмонта М.Н. Ермоловой на рукописном экземпляре переводов стихотворений П.Б. Шелли.

13. Станиславский, К.С. Собр. соч. М., 1995. Т. 7.

14. ГЦТМ, афишный отдел, Московский камерный театр. Буклет. Сакунтала. Индийская драма в 5 действиях Калидасы. Перевод К. Бальмонта.

15. ГЦТМ. Ф. 608, ед. хр. 111—113. Фонд Ермоловых-Кречетовых. Московский Камерный театр. Сакунтала.

16. Коонен, А. Страницы жизни. М., 1985.

17. Маковский, С. Портреты современников. На Парнасе «Серебряного века» // Перцов, П.П. Литературные воспоминания. Россия в мемуарах. Новое литературное обозрение. М., []. С. 562.

18. Геронский, Г.

19. Новости сезона. 1918, № 3464. С. 22 (также №№ 3465—3467, 3469, 3472, 3477, 3484, 3488, 3498, 3499).

20. ГЦТМ, афишный отдел, Московский Камерный театр. (Тверской бульвар, 23). Программа. Саломея. Трагедия в 1 действии Оскара Уайльда. Пер. под ред. К.Д. Бальмонта.

21. Бальмонт, К. Камерный театр // Последние новости. Париж. 1923, 6 марта. № 883. С. 2.

22. Камерный театр // Последние новости. Париж. 1923, 5 марта. № 882. С. 2.

23. Две Саломеи. (Гзовская и Коонен) // Новости сезона. 1918. № 3466. 12—13 января. С. 4

24. Золотницкий, Д. Малый театр и революция // Театр. 1974. № 10. C. 20.

25. ГЦТМ, афишный отдел. Флорентийская трагедия. Саломея // Карманная театральная библиотека. Малый театр. М., [19..].

26. Уайльд, О. 1. Флорентийская трагедия. 2. Саломея. Трагедия и драма в 1-м действии. Карманная театральная библиотека. Малый театр. М., 1918.

27. ГЦТМ, афишный отдел. Театр им. А.В. Луначарского. Весенний сезон. Дама-невидимка. Кальдерон. Комедия в 3-х действиях, пер. К. Бальмонта, афиша спектакля, 1925.

28. ГЦТМ. Ф. 98., ед. хр. 592—594. Стихотворения К. Бальмонта, посвящённые М.Н. Ермоловой.

29. Бальмонт, К.Д. Где мой дом? Стихотворения, художественная проза, статьи, очерки, письма. М., 1992.

30. ГЦТМ. Ф. 210, ед. хр. 142. Письмо К. Бальмонта к А.А. Плещееву, 1926.

31. ГЦТМ. Ф. 210, ед. хр. 959. Копия письма К. Бальмонта к Н.Ф. Балиеву (на бланке театра «Летучая мышь»).

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер