константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

Илья Эренбург. Константин Дмитриевич Бальмонт. Примечания и публикация О.К. Переверзева


Помню ноябрьское туманное утро и длинные серые набережные Сены. Реял мелкий дождик, и тоскливо отсвечивали сизые стены похожих друг на друга домов. Прохожие, хмурые, окунув лица в воротники, ёжась, бежали на работу. Но у витрины какой-то лавчонки они останавливались и долго стояли, будто заворожённые каким-то чудесным видением. За мутным слезящимся стеклом в маленькой клетке сидел попугай. Стеклянными глазами он глядел вдаль и время от времени величественно хлопал крыльями. Казалось нелепым его слишком яркое оперение: изумрудный хвост, лазурный хохолок, малиновые крылья. Стояли на ветру, а потом каждый уносил с собой в контору или в парламент, в магазин или в университет смутное, неизъяснимое волнение. Быть может, напоминал он о зелёных рощах Явы, о кровавом солнце, падающем в пески пустынь, о сапфирной епитрахили тропической ночи.

Не таким ли попугаем являлся Бальмонт в унылые кануны нашей эпохи? Он мнился нелепым, бесцельным, в своей бесцельности трижды необходимым. Я видел – в давние дни – как в чопорном квартале Парижа – Пасси прохожие останавливались, завидев Бальмонта, и долго глядели ему вслед. Не знаю, за кого принимали его любопытные рантье – за русского «prince» [1], за испанского анархиста или просто за обманувшего бдительность сторожей сумасшедшего. Но их лица долго хранили след недоуменной тревоги, долго они не могли вернуться к прерванной мирной беседе о погоде или о политике в Марокко. А несколько лет спустя, в первую зиму революции, на улицах Москвы, покрытых корою льда, средь голодных угрюмых людей, осторожно, гуськом, обходящих особенно скользкие места, я видел те же изумлённые взоры и повёрнутые назад головы. Нужны были три года, пустынные и слепительные, когда крестный путь стал обычной просёлочной дорогой (и наоборот), когда некий дикий Олимп сделался повседневной резиденцией любого обывателя, а олимпийцы либо переехали в Музей, либо занялись пилкой дров, будучи при этом непостижимо сходны с простыми смертными, нужны были эти безумные годы, чтобы затмить пожаром материков давнее окно, где ещё горит и томится заморская птица.

Время, время! Не тебе ли служит до последнего посмертного ямба поэт? Не под твоими ли, воспетыми им, колёсами он гибнет? Легко осыпаются поздние розы, мгновенен век мотылька, и только поэту суждено жить с плодами, со славою, с полным собранием сочинений, с неистребимыми воспоминаниями.

Воистину трагична судьба Бальмонта. Глядя на него, я – ещё в который раз? – возмущаюсь неизъяснимыми причудами Верховного Режиссёра. Что это – «божественный абсурд» или просто непростительная рассеянность? Выкинуть резким пинком на сцену средневекового бедного Франсуа Вильона [2], который в точности знал все лабиринты двадцатого века, и забыть о чудесном трувере [3], певце «златовейных», «огнекрылых», «утончённых» и других прекрасных дам. Пропустить и салоны Дианы де Пуатье [4], и навсегда потерянную возможность быть зарисованным Веласкесом [5], и даже скромный пунш средь невских харит в каморке Языкова [6], чтобы бросить поэта испанцев, «опьянённых алой кровью» [7], в век танков, конгрессов интернационала и прочей тяжеловесной декорации, для которой ни Ронсар [8], ни Гонгора [9], ни Языков даже наименований не нашли бы.

Любите же в Бальмонте великолепие анахронизма! Когда насаждаются республики, чтите в нём короля. На его медном лице зелёные глаза. Он не ступает, не ходит даже, его птичьи ноги как будто не хотят касаться земли. Его голос похож то на клёкот, то на щебет, и русское ухо тревожат непривычные, носовые «н» в любимых рифмах «влюблённый, опьянённый, полусонный»…

Как образцовый король, Бальмонт величественен, нелеп и трогателен. Он порождает в сердцах преклонение, возмущение и жалость. В дни полуденного «Будем как Солнце» [10] падали ниц, заслышав его пронзительный голос. Но вот вчерашние рабы бунтуют и свергают властелина. Бальмонта ненавидят за то, что поклонялись ему, за то, что учиться у него нечему, а подражать ему нельзя. И дальше – Бальмонт в «Песнях Мстителя» [11] или в «Корниловских» стихах [12] – политик, в «Жар-Птице» [13] – филолог, Бальмонт – мистик, публицист, философ – бедный, бедный король!

Бальмонт объехал весь свет. Кажется, мировая поэзия не знала поэта, который столько времени провёл на палубе парохода или у окна вагона. Но переплыв все моря и пройдя все дороги, он ничего в мире не заметил, кроме своей души. Вот эта книга – Бальмонт в Египте [14], а эта – Бальмонт в Мексике [15]. Бунтующие, вы хотите корить его за это? Преклонитесь лучше перед душой, которая так велика, что десятки лет её исследует неутомимый путешественник, открывая всё новые пустыни и новые океаны.

Бальмонт знает около тридцати языков. Легко изучил десятки говоров и наречий. Но заговорите с ним даже по-русски, невидящими глазами он посмотрит на вас – и душа, не рассеянная, нет, просто отсутствующая, ничего не ответит. Бальмонт понимает только один язык – бальмонтовский. В его перепевах Шелли [16] и сказитель былин, девушка с островов Полинезии и Уитмен [17] говорят теми же словами.

Часто возмущаются – сколько у Бальмонта плохих стихов. Показывают на полку с пухлыми томами – какой? 20-й? 30-й? Есть поэты, тщательно шлифующие каждый алмаз своей короны. Но Бальмонт с королевской расточительностью кидает полной пригоршней ценные каменья. Пусть среди них много стекляшек, но не горят ли верным светом «Горящие зданья» [18] или «Будем как Солнце» [19]? Кто осудит этот великолепный жест, прекрасное мотовство?

Сейчас труднее всего понять и принять Бальмонта. Мы слишком далеки уж от него, чтобы признать его современность, и слишком близки, по-моему, чтобы постичь его «вечность». Вместе со многим другим мы преодолеваем Бальмонта. Мы все хорошо помним, что писарь из Царицына декламирует: «Хочу упиться пышным телом» [20]. Но легко забываем, что талант отнюдь не уничтожает безвкусия и что иные строки Бальмонта, проступая сквозь туман годов, значатся в какой-нибудь хрестоматии ХХI-го века.

Бальмонт страстно любил и любит Россию, любит, конечно, как это ему свойственно – своевольно, капризно, бурно. Заморский гость, навеки отравленный широтой её степей, дыханьем болот, молчанием снегов. О, какой это роковой и мучительный роман! Россия в бреду, в тоске, тёмная и взыскующая, не хочет открыть своего сердца нетерпеливому романтику. Тогда, как обманутый в ожиданиях влюблённый, он клянёт, грозит, уверяет себя и всех, что излечился от страсти – «в это лето я Россию разлюбил» [21], – чтобы потом снова у двери шептать её незабываемые имена.

Отсюда великое одиночество Бальмонта, после тысяч и тысяч дружеских рук, сжимавших его неудержимую и неудержанную. Грозная буря выкинула его на этот парижский остров, где он чувствует себя Робинзоном, не видя Пятницы, но лишь злостных пирующих людоедов.

Любить Бальмонта живой, простой, человеческой любовью, так, как мы любим Блока или Ахматову, нельзя. Как осенние цветы, он ярок и пёстр, в яркости своей неуютен, страшен и не то слишком зноен, не то смертельно холоден. Но рассказывая детям о наших великих и суровых годах, мы скажем им и о том, кто, сам того не ведая, поджёг много былых зданий и рыжим, злым костром окровавил небо угрюмых Канунов.

1919 г.

Эренбург, И. Портреты русских поэтов. Берлин: Аргонавты, 1922. С. 25—30.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1.    Prince (фр.) – князь.

2.    Вийон, Франсуа (подлинное имя Монкорбье де Лож, ок. 1431 (1432) – ?, французский поэт.

3.    Труверы – средневековые поэты-певцы, культивировавшие жанр эпических песен. Автор же, очевидно, имеет в виду соперников труверов, поэтов-певцов Южной Франции – трубадуров, воспевавших любовь и создавших свыше 900 стихотворных форм.

4.    Диана де Пуатье (1449—1566), возлюбленная герцога Орлеанского, который, даже став королём Франции Генрихом II, к неудовольствию королевы Екатерины Медичи, сохранил Диане де Пуатье высокое положение при дворе.

5.    Веласкес (1599—1660), выдающийся испанский живописец.

6.    Языков Николай Михайлович (1803—1847), поэт пушкинской школы.

7.    Правильно: «Как испанец <…> И своею опьянённый и чужою красной кровью…» (Бальмонт, К. «Как испанец…». 1899).

8.    Ронсар (1524—1585), французский поэт, глава так называемой Плеяды, проповедовавшей обогащение национальной поэзии изучением наследия греческих и римских поэтов.

9.    Гонгора (1561—1627), испанский писатель, основатель школы вычурного, утончённого стиля.

10.  К. Бальмонт. Будем как Солнце (1903).

11.  К. Бальмонт. Песни мстителя (1907).

12.  Имеется в виду стихотворение К. Бальмонта, обращённое к генералу Л.Г. Корнилову: «Твой лик твердит: “Нам нужно твёрдости…”» (1917).

13.  К. Бальмонт. Жар-птица (1907)

14.  К. Бальмонт. Край Озириса (1904)

15.  К. Бальмонт. Змеиные цветы (1910).

16.  Шелли, Перси Биши (1792—1822), английский поэт.

17.  Уитмен, Уолт (1819—1892), американский поэт.

18.  К. Бальмонт. Горящие здания (1900).

19.  К. Бальмонт. Будем как Солнце (1903).

20.  Хочу («Хочу быть дерзким, хочу быть смелым…» 1903). Цитата неточная. У Бальмонта: «Хочу упиться роскошным телом…»

21.  «Не собрал я этим летом Божьей жатвы…»

Публикация и примечания О.К. Переверзева

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер