константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

А.Ю. Гулидов. Текстовое взаимодействие некоторых стихотворений К.Д. Бальмонта с лирикой А.А. Фета


Особое внимание к лирике А.А. Фета со стороны К.Д. Бальмонта не раз отмечалось как исследователями (Алексеева [1], Жемчужный [2], Козубовская [3]), так и самим поэтом. Очевидно, что проблема текстовых связей лирики Бальмонта и Фета требует особенно пристального внимания. Необходимо пронаблюдать формы межтекстового взаимодействия и функции их конкретных реализаций.

В теории интертекстуальности выделяется несколько разновидностей текстового взаимодействия: цитация, аллюзия и реминисценция. Цитат из творчества Фета в лирике Бальмонта нет, чистовидовых аллюзий (то есть просто отсылок к известным текстам и фактам) тоже. Зато есть характерные синкретичные случаи аллюзии и реминисценции и явления «чистой» реминисценции. Рассмотрим несколько примеров и попытаемся понять суть такого поэтического взаимодействия.

Два стихотворения – «Млечный Путь» Бальмонта [4, с. 119] и «Чудная картина…» Фета [5, с. 25] – несомненно связаны друг с другом. Стихотворение Фета: «Чудная картина, / Как ты мне родна: / Белая равнина, / Полная луна, / Свет небес высоких, / И блестящий снег, / И саней далёких / Одинокий бег». Текст Бальмонта: «Месяца не видно. Светит Млечный Путь. / Голову седую свесивши на грудь, / Спит ямщик усталый. Кони чуть идут. / Звёзды меж собою разговор ведут. / Звёзды золотые блещут без конца. / Звёзды прославляют Господа Творца. / “Господи”, – спросонок прошептал ямщик, / И, крестясь, зевает, и опять поник. / И опять склонил он голову на грудь. / И скрипят полозья. Убегает путь».

Тексты Фета и Бальмонта соотносятся как (соответственно) начало и окончание описания некой картины. Фет задаёт место: зимняя ночная равнина, одинокая упряжка (сани). Картина дана с далёкой, отстранённой точки зрения. Бальмонт укрупняет и детализирует образ. Внимание читателя концентрируется на самих санях, появляется фигура ямщика.

Но, помимо сюжетной, логической связи, есть связь и языковая и образная. Сама картина зимней ночи задаётся одинаково – короткими неосложнёнными предложениями. Объединяет стихотворения и образ света небесного. У Фета это «полная луна», «свет небес высоких», а у Бальмонта – свет звёзд и Млечного Пути, то есть тот же «свет небес высоких»: «Звёзды золотые блещут без конца», «Светит Млечный Путь». Наконец, сильная позиция конца текста обнаруживает соотношение стихотворений Бальмонта и Фета. Сравним: «Убегает путь» – «Одинокий бег». Общая семантика движения и использование однокоренных слов определяют эту связь.

В то же время простым «продолжением» стихотворения Фета этот текст Бальмонта назвать нельзя. Несомненно, что воссоздаётся та же картина, только более крупным планом. Но, помимо изменения некоторых деталей – появления Млечного Пути и отсутствия месяца, – обращает на себя внимание привнесение христианских мотивов в новый текст (мотив прославления Создателя). Скорее, в данном случае имеет место быть импрессионистическое отражение впечатления от чужого текста, своеобразное стихотворение в жанре «читая N». Однако от произведений такого жанра текст Бальмонта отличает отсутствие чёткого указания на претекст. Перед нами случай синкретичный: с одной стороны, имеется отсылка к чужому тексту, с другой – претекст и текст соотносятся как начало и продолжение. Также нельзя не отметить важную особенность образного строя. Фет – скорее поэт-романтик, Бальмонт же является родоначальником символизма. Поэтому образы, почерпнутые у Фета, становятся типичными образами-символами, главной характеристикой которых выступает двуединство реального и символического. У Фета – зарисовка с натуры, у Бальмонта и картина природы, и символ пути человеческого.

Так же похожи в соотношении общего и частного ещё два текста Фета и Бальмонта. В стихотворении Фета «Воздушный город» [5, с. 83] создаётся образ облачного города счастья, который недоступен лирическому герою: «Вон там по заре растянулся / Причудливый хор облаков: / Всё будто бы кровли, да стены, / Да ряд золотых куполов. // То будто бы белый мой город, / Мой город знакомый, родной, / Высоко на розовом небе / Над тёмной уснувшей землёй». Бальмонт же в стихотворении «Воздушный храм» [4, с. 346] рисует образ облачного храма: «Высоко над землёю, вечерней и пленной, / Облака затаили огни. / Сколько образов, скованных жизнью мгновенной, / Пред очами проводят они. // Кто-то светлый там молится, молит кого-то, / Преклоняется, падает ниц. / И горящих небесных икон позолота / Оттеняет видения лиц».

Сразу видно, что Бальмонт использует возможности уже готового текста Фета для создания своего. Образ города у Фета – образ общий, собирательный, в который входят и «стены» (домов и самого города-крепости), и «купола» – купола, несомненно, церквей и соборов небесного города. Бальмонт акцентирует внимание именно на небесном храме и описывает то, что там происходит. Поэтому, кроме первых двух четверостиший, другие не имеют связи между собой. Два города в облаках, образами которых открывается стихотворение, – само по себе указание на их связь. Хотя у Бальмонта нет слов с семантикой «город», зато есть метонимический образ «Облака затаили огни». Огни в данном случае не только ассоциируются с человеческим поселением, видным издалека в темноте («город»), а создают контраст между «пленной», тёмной землёй и светлым высоким небом, то есть огни – типичный образ-символ, знак высшего, духовного света. Фетовский «воздушный город» имеет вполне земной прототип – Санкт-Петербург, по которому поэт скучал в годы службы в провинции (не случайно направление движения – на север). У Фета – «над тёмной уснувшей землёй», у Бальмонта – «над землёю вечерней и пленной». Прилагательное «вечерний» соотносится с прилагательным «тёмный» (они близки по семантике), а «уснувший» – с прилагательным «пленный»: по дуалистическим представлениям символистов земля находится в плену у царства тьмы – хаоса [6]. Время названо у Фета более расплывчато – «заря», «земля уснувшая». Именно использование причастия прошедшего времени совершенного вида в сочетании со словом «заря» указывает на то, что это заря вечерняя. Также объединяет два стихотворения и образ золотистого света облачных зданий. У Фета – «ряд золотых куполов», у Бальмонта – «горящих икон позолота», «золотую возможность дождей», «желтизну созревающих нив». Но у Бальмонта золотой цвет не просто образ, а символ солнца («солнце золотое»), таким образом, всё, что золотого и жёлтого цвета, – всё происходит от солнца, которое «обрызгало» целый мир своим золотом. При этом рядоположенность образов золота икон, золота солнца и нив отражает стихийный пантеизм поэта и бальмонтовское обожествление природы как высшего проявления Творца.

Итак, Бальмонт только отталкивается от ключевого образа «небесного города» и развивает образ «небесного храма». Аллюзия строится на основе одного образа, который развивается в новом, символическом аспекте, что позволяет говорить если не о чистом диалоге (реминисценция), то о полновесной ответной «реплике».

В лирике Бальмонта есть и такие отсылки к Фету, которые не основаны ни на образном соответствии, ни на соотношении «начала/продолжения» (общего/частного). Примеры подобных аллюзий обнаруживаются в следующих двух текстах.

Стихотворение Фета «Я жду… Соловьиное эхо» [5, с. 40] построено на анафорическом повторе «Я жду» в начале каждого четверостишия. Не совсем понятно, чего же ожидает в ночной тишине лирический герой: «Я жду… Соловьиное эхо / Несётся с блестящей реки, / Трава при луне в бриллиантах, / На тмине горят светляки. // Я жду… Тёмно-синее небо / И в мелких и в крупных звездах, / Я слышу биение сердца / И трепет в руках и ногах. // Я жду… Вот повеяло с юга; / Тепло мне стоять и идти; / Звезда покатилась на запад… / Прости, золотая, прости!». У Бальмонта процитируем только те строки из стихотворения «Колеблются стебли зелёной долины…» [4, с. 84], которые построены подобно строкам стихотворения Фета: «…Я жду, чтобы брызнули краски рассвета, / Чтоб лёгкий от гор удалился дымок. / Но в сердце напрасно ищу я ответа, / Где Запад и Север, где Юг и Восток. // Я жду. Всё воздушней оттенки Лазури. / Над сонной долиной – немой полусвет. / Бледнеют обрывки умолкнувшей бури. / И вот загорается где-то рассвет».

Сама по себе фраза «я жду» не является достаточным указанием на межтекстовые связи. Сразу нужно отметить, что в тексте Фета используется повторяющаяся конструкция с многоточием («Я жду…»), а у Бальмонта эта предикативная основа распространяется придаточным предложением или не имеет продолжения и оформляется точкой. Однако строки «Но в сердце напрасно ищу я ответа, где Запад и Север, где Юг и Восток» прямо соотносятся со строками Фета: «Вот повеяло с юга» и «Звезда покатилась на запад». Отличие в том, что у Бальмонта непосредственно обозначено, что лирический герой ждёт рассвета. Бальмонт даже мотивирует неожиданное появление лирического героя ночью в горах: «Я бросил свой дом, он исчез за горами <…> меж гор многоснежных в раздумье стою», тогда как герой Фета появляется из ниоткуда, изначально со своим «Я жду».

Необычно то, что сами формы интертекстуальности возникают в тексте Бальмонта не сразу, не в сильной позиции, а в середине текста, проявляясь всего в двух строфах. Далее мотив ожидания развивается в стремление лирического героя остаться в свете дня, но ночная тень всё же настигает его под вечер с мрачной неизбежностью – «и тени слились <…> заря догорела». Перед нами трактовка чужого текста. Именно трактовка, авторская – ведь нельзя абсолютно точно сказать, чего ожидает лирический герой Фета – рассвета, падения звезды или девушки, опаздывающей на свидание, – все ответы равновероятны. Бальмонт же считает, что герой ждёт рассвета, поэтому и использует характерные конструкции четверостиший для создания отсылки к стихотворению Фета, который (по мнению Бальмонта) так же заставлял лирического героя с нетерпением ожидать восхода светила, солнца – главного образа поэзии Бальмонта. Рассвет в его стихотворении – не просто конкретный образ, а символ просветления бытия, одухотворения земного мира.

Наиболее яркий пример сходства и различия, единства и спора между авторами находим в перекличке стихотворений «Растут, растут причудливые тени» Фета [5, с. 135] и «Я мечтою ловил уходящие тени» Бальмонта [4, с. 49]. Поэтический строй бальмонтовского текста обнаруживает зеркальное отражение фетовского. Прежде всего, обращает на себя внимание тождественная рифмовка строк (в том числе с помощью одинаковых слов). Сравним (Фет – Бальмонт): 1-я строфа – тени / тень / ступени / день – тени / дня / ступени / меня; 3-я строфа – воспоминанье / взор / сиянье / гор – сверкали / гор / ласкали / взор. Кроме того, названные реалии – тени, ступени, горы, день – стоят в обоих стихотворениях в той же логической связке. Вместе с тем, явно противопоставлены объекты, находящиеся в центре внимания лирических героев: у Фета это «бледное светило» – луна, – а у Бальмонта – «огневое светило» – солнце. Оба противоположных объекта названы одинаковым словом – светило, только с почти антонимичными эпитетами. Именно различие в объектах внимания лирических героев и задаёт дальнейшее противопоставление двух текстов. Лирический герой Бальмонта – такой же «солнцепоклонник», как и он сам, – стремится остаться при свете солнца всегда, даже когда «уже ночь наступила для уснувшей земли». Именно подъём по ступеням вслед за солнцем – доминанта всего произведения. Для Фета же ступени – мимолётный образ, его лирический герой ожидает именно приближения луны: «И на тебя как на воспоминанье я обращаю взор». Герой остаётся на месте, в звёздной ночи. Герой же Бальмонта изображён в неустанном духовном восхождении, в устремлённости к солнцу – источнику энергии, жизни, творчества.

Тема луны не чужда и Бальмонту – для него это такая же стихийная сила, как и солнце. Но солнце важней. Именно его мимолётное проявление в стихотворении Фета («Что звало жить, что силы горячило – далёко за горой») в сочетании с «нереализованной» возможностью подняться по ступеням, («Уж позлатил последние ступени перебежавший день») заставляет Бальмонта «ответить» на стихотворение Фета. Налицо явная реминисценция – использование в качестве отправной точки чужого текста (тени – ступени – светило) для создания своего, противоположного как по системе образов, так и по наличию движения (подъёма).

Бальмонт по-своему реализует фетовское начало, в результате его текст по смыслу становится противоположным претексту, вступает в диалог с ним и утверждает иное мировосприятие, обнаруживая символический характер. В то же время фетовские интонации, образы остаются в лирике Бальмонта узнаваемыми и необходимыми, диалог выражает творческое взаимодействие и духовное родство.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1.    Алексеева, Э.М. Поэтические сборники А. Фета и К. Бальмонта 1880—1890-х годов // Константин Бальмонт, Марина Цветаева и художественные искания XX века : межвуз. сб. науч. трудов. Иваново, 1993. С. 43—53.

2.    Жемчужный, И.С. К.Д. Бальмонт и А. А. Фет // Константин Бальмонт, Марина Цветаева и художественные искания XX века : межвуз. сб. науч. трудов. Иваново, 1998. Вып. 3. С. 57—64.

3.    Козубовская, Г.П. Поэзия А. Фета и мифология. Барнаул; М., 1991.

4.    Здесь и далее ссылки на поэтический текст Бальмонта с указанием страницы приводятся по изданию: Бальмонт, К.Д. Собр. соч. : в 2 т. М., 1994. Т. 1.

5.    Здесь и далее ссылки на поэтический текст Фета с указанием страницы приводятся по изданию: Фет, А.А. Лирика. Ростов н/Д., 1996. – (Всемирная библиотека поэзии).

6.           Петрова, Т.С. К.Д. Бальмонт – А.А. Фет: К проблеме поэтики соответствий // РЯШ. 2007. № 5.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер