константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

Е. Дюдина. Исполнительская манера К.Д. Бальмонта

Поэтическое произведение лучше раскрывается в своём художественном бытии, когда оно живёт. Наш земляк относится к тем поэтам, которые владели даром воплощения своего замысла в звучащем слове, поэтому и магическое воздействие стихотворных строк Бальмонта особенно ощущалось при их чтении вслух самим автором.

Пристрастие к чтению вслух, декламации зародилось у Бальмонта ещё в детстве, когда он слушал чтение матери, участвовал в её любительских постановках, ходил на спектакли Шуйского уездного театра.

Любовь к музыке тоже, конечно, из дет-
ства. Его мать, Вера Николаевна Бальмонт, была прекрасной пианисткой, в доме часто звучала музыка.

Ещё одной страстью детства было чтение. Рано в его душу вошли стихи Пушкина, Лермонтова, Фета, самых «музыкальных» русских поэтов. Обратимся к автобиографическому роману К.Д. Бальмонта «Под Новым Серпом»: «Но если что-нибудь доставляло ребёнку ни с чем не сравнимое по силе наслаждение – это когда его мама садилась за фортепьяно и начинала играть. И ещё, когда, усадив детей около себя, она читала им стихи размерным певучим голосом. Музыка играющего инструмента и музыка певучего слова, где отдельные звуки совпадали музыкальностью, казалась ребёнку волшебством…» [1]. Вероятно, и истоки чтения стихов «нараспев», которое отмечают многие, – тоже из детства, наполненного музыкой и поэзией, ведь не только мать, но и маленький Горик, под именем которого поэт изобразил себя, свои первые стихи читает «нараспев».

Бальмонт смело доверялся своему испытанному оружию – слову, считал, что им покорит всё. «Моё чтение победоносно, я не боюсь никого и ничего», – писал он.

Свои выступления перед аудиторией «король поэтов» считал победой, потому что они помогали ему завоёвывать сердца людей. Видимо, Бальмонт искренне верил в то, что он вещает тем «достоверным голосом», к которому, по словам поэта, прибегали древние египетские жрецы, когда хотели подчинить своей воле богов. Воздействие, которое Бальмонт оказывал на слушателей своими выступлениями, давало ему основание думать, что и он обладает магической силой, так как в его словах чувствовалась «гипнотизирующая волна звуков».

Подтверждение того, как поражали слушателей сам голос, особая манера чтения Бальмонта, находим у Ильи Эренбурга, который познакомился с поэтом в 1911 году:

«Он вежливо предложил мне почитать стихи, говорил “хорошо… хорошо…” – вероятно, хотел приласкать молодого автора. Потом он встал и начал читать свои произведения. Стихи на меня не произвели впечатления… – но я был поражён голосом, вдохновенным и высокомерным: он читал, как шаман, знающий, что его слова имеют силу если не над злым духом, то над бедными кочевниками. Он говорил на многих языках, на всех с акцентом – не с русским, а с бальмонтовским; особенно своеобразно он произносил звук “н” – не то по-французски, не то по-польски. В стихах было много рифм с длинными “н” – “священный”, “вдохновенный”, “презренный”, – и он их тянул с явным удовольствием» [2]. О подобных же особенностях манеры чтения Бальмонта вспоминает и Наталья Сологуб, дочь русского писателя Б. Зайцева, в доме которого во Франции часто бывал Бальмонт: «Обожал читать свои стихи. Очень своеобразно их читал. Мне даже иногда казалось, что он их сам для себя и пишет, потому что выговаривать придуманные им слова мог не каждый. Папа его хорошо изображал и так же завывал!» [3].

Подобная исполнительская манера, с нарочитым растягиванием некоторых звуков, надменными и высокомерными интонациями, мистическим завыванием, была свойственна поэтам-символистам «музыкальной» группы и во многом являлась данью моде. Как видим, не избежал увлечения «шаманством» и К. Бальмонт. Но всё же главное, что покоряло современников в его исполнительской манере, – это лиризм, мелодичность и напевность чуткого к музыке слова поэта, которые были отнюдь не данью моде, а его внутренней сутью, способом передачи его чувств. Подкупало и то, что Бальмонт всегда охотно откликался на просьбы почитать и с одинаковым воодушевлением декламировал как перед целой аудиторией, так и перед одним слушателем.

Среди воспоминаний современников об исполнительской манере Бальмонта особенно ценны свидетельства людей, хорошо его знавших и слышавших не раз. Вот, например, оценка Бориса Зайцева: «Читал он об Уайльде живо, даже страстно, несколько вызывающе: над высокими воротничками высокомерно возносил голову; попробуй противоречить мне!». Но поэт был и другим: «Бальмонт окинул нас задумчивым взглядом, в нём не было никакого вызова, сказал негромко:

– Я прочту вам нечто из нового моего.

Что именно, какие стихотворения он читал – не помню. Но отлично помню и даже сейчас чувствую то волнение поэтическое, которое и из него самого изливалось, и из стихов его, и на юные души наши, как на светочувствительные плёнки, ложилось трепетом. Кажется, это было из книги ... “Только любовь”.

На некоторых нежных и задумчивых строфах у него самого дрогнул голос, обычно смелый и даже надменный, ныне растроганный. Что говорить, у всех четверых глаза были влажны» [4].

В 10—20-е годы XX века в России обычным явлением стали литературные турне.

В марте-апреле 1914 года Бальмонт предпринял первую большую поездку по России с целью более широкого и глубокого ознакомления с ней и заодно для проверки, знают ли, читают ли его в России. Поездка проходила по маршруту Рига – Минск – Киев – Одесса – Харьков – Ростов – Екатеринодар – Тифлис – Баку. Бальмонт читал лекцию «Поэзия как волшебство» и стихи. Одно из воспоминаний о рижском выступлении Бальмонта принадлежит Эльге Турлановой. На лекцию её взял с собой отец, который учился вместе с Бальмонтом в Шуйской гимназии. Мемуаристка пишет, что лекция делилась на две части: первая – «Поэзия как волшебство», вторая – чтение поэтом стихов. Она вспоминает, что первая часть была скучной и непонятной. «Поэт говорил о поэзии и музыке слов, цвете букв и прочем. Говорил вычурно, такой речью, к которой слушатели были непривычны, и многие дремали и зевали слушая. Но вот он начал читать свои стихи, и его чтение действительно являлось подтверждением его слов. Вся скука исчезла, зевки прекратились. Когда удалился в комнату, раздались аплодисменты и вызовы. Выходил три раза и снова читал стихи» [5, с. 282].

Особое значение имело для Бальмонта посещение Тифлиса в сентябре-октябре 1915 года. К этому времени он перевёл часть поэмы Руставели, назвав её «Носящий барсову шкуру». Ему хотелось проверить, как воспримут перевод на родине поэта.

В письме к жене К. Бальмонт описывал выступление в Тифлисе: «Слушатели слушали не только внимательно, но и поглощённо и восторженно. Старики, знающие Руставели наизусть, восторгаются звучностью перевода, близостью к тексту и меткостью тех мест, которые вошли в жизнь как поговорки» [6, с. 460].

Газета «Закавказская речь» писала об этой памятной встрече: «Вечер явился радостным праздником... Впервые грузинское поэтическое слово нашло отзвук в спокойно-медлительном разливе речи… В переводе есть всё, что может дать эхо живому голосу» [6, с. 462].

А вот как отзывается о приподнятой атмосфере руставелевского вечера и «огромном впечатлении» от чтения Бальмонта одна из гимназисток, поклонниц поэта, в частном письме: «Прелестные вступительные слова, так красиво, так своеобразно были им прочитаны… Читает нараспев и так странно говорит по-русски с иностранным акцентом… Красота стиха, звучность и манера читать так прекрасны… Браво, Бальмонт!» [7, с. 214].

Впечатления самого Бальмонта от множества городов, посещённых им, очень разные. Вот что пишет поэт жене о выступлении в Вятке: «Читал страницы из “Будем как Солнце”, “Ясеня” и других книг. Тоскующие “Камыши”, “Лебедь” и пламенно-торжествующее “Гимн к огню”. Спутал волшебно все величины рассуждения, введя в них слово “Любовь”, и вызвал взрыв восторга, завершив говорение страстно взволнованным чтением поэмы “С морского дна”» [6, с. 462].

Свидетельством того, «с каким вниманием и интересом слушала публика» Бальмонта, «как он увлекал аудиторию», являются и слова Фёдора Долидзе, известного антрепренёра, устроителя вечеров русских актёров, поэтов и общественных деятелей начала ХХ века, который вместе с Константином Бальмонтом объездил Россию – от Петербурга до Харбина: «Слушали его, затаив дыхание. Однажды, помню, кто-то вошёл и скрипнул дверью, ему сказали: “Тише, пожалуйста, Бальмонт говорит, он же единственный”» [7, с. 138].

Как видим, большинство литературных встреч и вечеров Бальмонта проходили успешно, поэт умел устанавливать контакт со слушателями и зрителями, чутко реагировал на поведение публики, которая встречала его тепло, и обычно вечер завершался овациями. Однако были редкие случаи, когда «магизм» с аудиторией не возникал, и поэт это переживал. Возможно, виной бывала и тема лекции, в частности, «Поэзия как волшебство», далеко не всем доступная по содержанию. Стихи же в исполнении автора практически всегда покоряли публику, хотя сама манера чтения иногда вызывала удивление. Так было, например, в Тюмени на встрече с местной интеллигенцией. В газетной статье отображается впечатление, которое произвели на публику внешность Бальмонта, стремительная походка, манера держаться и его чтение: «Особенно вызывала недоумение его декламация стихов. Непривычно он произносил их. Медленно, с намеренной однотонностью» [5, с. 309].

Весной 1917 года Бальмонт отправился на родину. В Иваново-Вознесенске он познакомился с М.О. Штильмарк, матерью писателя Р. Штильмарка. По описанию в романе Р. Штильмарка «Горсть света» встреча произошла так: «Столичный поэтический лев не разочаровал прелестных слушательниц. Весь вечер он был в ударе, читал щедро, разгорался всё пламеннее, соглашаясь вспоминать совсем старое, раннее, при этом шутил мягко и чуть грустно, почти не ершился и страшно всем понравился» [8].

В марте 1917 года Бальмонт приехал в Шую. В книге Г. Горбунова «Ефимово счастье», посвящённой нашему земляку – поэту Ефиму Вихреву, описано выступление Бальмонта в зале Шуйской земской управы: «“Король поэтов” читал одно стихотворение за другим под восторженные возгласы и аплодисменты. Какой-то даме очень хотелось непременно услышать “Умирающего лебедя”, и она несколько раз во весь зал полутрагическим голосом кричала: “«Лебедя», прочитайте «Лебедя»!”

Бальмонт слышал просьбу, но всё как-то не откликался на неё, словно не желая декламировать то, что просят.

Но вот он сделал длительную паузу… и стал с особенной выразительностью и чуть нараспев декламировать: “Заводь спит…”» [9].

Далее произошло необычное: в установившейся гробовой тишине вдруг раздался исступлённый крик, и какая-то дама забилась в истерике. Бальмонт был очень доволен тем, что его стихи вызывают не только аплодисменты и возгласы, но и обмороки, а «нежелание» читать то, что просят, было лишь эффектным сценическим приёмом. На самом же деле К.Д. Бальмонт чаще всего с удовольствием откликался на просьбы почитать свои стихи. В очерке «Час у Бальмонта» приводятся такие строчки диалога воображаемого «интервьюера» Мстислава с Бальмонтом:

«– Пожалуйста, прочтите что-нибудь о стриже.

– Охотно» [10, с. 284].

И в этом же очерке находим свидетель-
ство того, что напевная интонация, которую подчёркивают многие, была у Бальмонта и при чтении прозы: «Поэт взял со стола небольшую Литовскую книгу и, смотря в неё, размеренно-певуче прочёл мне по-русски…» [10, с. 287].

Анализ мемуарных источников показал, что существует немало разного рода суждений об исполнительской манере Бальмонта-чтеца. Мнения современников зачастую противоречивы, как и сам поэт. В его манере чтения многие подчёркивают эгоцентричность, гордую позу «стихийного гения», «иностранное звучание» многих звуков, увлечение ритмикой, порой граничащее с чудачеством, «шаманством». Но верно и другое. «То, что так часто принимают за позу, есть лишь природа поэта, странная обычному человеку, как, например, носовые an и en Бальмонта. Да, Бальмонт произносил их иначе, чем другие, да, его en и an имеют тигриный призвук, но он не только произносит их иначе, он и шагает иначе, он весь – иной. Было бы удивительно, если бы его произношение слов было, как у всех, – у него, который в самое простое слово неизменно вносит что-то особое», – пишет М.И. Цветаева [11]. Большинство тех, кто слышал чтение поэта, неизменно сходится на том, что «на каждом бальмонтовском жесте, слове – клеймо – печать – звезда поэта», отмечают обаяние его личности: искренность, природную благожелательность и детское простодушие, а также ни с чем не сравнимую, завораживающую силу воздействия его чтения. Владея чудом живого слова, он всегда стремился к непосредственному общению с читающей публикой. Была ли поэзия Бальмонта волшебством или нет, бесспорно одно: творческим своим словом он помогал всходам чувства любви и красоты в людях, вносил в их повседневный быт праздничное настроение, воспитывал интерес к звучащему поэтическому слову, которое было для него «магнетическим способом соприкосновения с душами».

По словам А. Блока, «когда слушаешь Бальмонта – всегда слушаешь весну. Никто не опутывает души таким светлым туманом, как Бальмонт. Никто не развевает этого тумана таким свежим ветром, как Бальмонт. Никто до сих пор не равен ему в его “певучей силе”» [12].

Бальмонта нередко называют «Паганини русской поэзии», так как он стремился вскрыть мелодичность слова, поднимая его до музыкального звучания. Не случайно свыше трёхсот его произведений положено на музыку. Его поэзия вдохновляла С. Прокофьева и С. Рахманинова, И. Стравинского и С. Танеева, Б. Асафьева, Р. Глиера, М. Гнесина, А. Гречанинова, Н. Мясковского…

Традиции русского слова и национальной культуры сызмала и на протяжении всей жизни оставались главными для Бальмонта, и в своём чтении поэт в большей степени всё же стремился передать напевность и ритмичность русской речи, подчеркнуть звуковое богатство русского языка, передать естественную музыку чувств в противоположность искусственной музыке слова.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1. Бальмонт, К.Д. Под Новым Серпом. Автобиографическая проза. М., 2001. C. 207.

2. Эренбург, И. // Серебряный век. М., 1996. С. 189—190.

3. Ростова, О.А. «Напишите мне в альбом…». М., 2004. С. 103.

4. Зайцев, Б. Бальмонт // Крейд, В. Воспоминания о Серебряном веке. М., 1993. С. 65, 68.

5. Куприяновский, П.В., Молчанова, Н.А. Поэт Константин Бальмонт. Биография. Творчество. Судьба. Иваново, 2001.

6. Андреева-Бальмонт, Е.А. Воспоминания. М., 1997.

7. Ангуладзе, Л. Бальмонт и Грузия. М., 2002.

8. Таганов, Л.Н. «Ивановский миф» и литература. Иваново, 2006. С. 103.

9. Горбунов, Г. Ефимово счастье. Ярославль, 1971. С. 188—189.

10. Мстислав. Час у Бальмонта (Письмо из Франции) / публ. О.К. Переверзева // Константин Бальмонт, Марина Цветаева и художественные искания ХХ века : межвуз. сб. науч. трудов. Иваново, 2002. Вып. 5.

11. Цветаева, М.И. Слово о Бальмонте. Писатели о писателях. Литературные портреты. М., 2003. С. 254.

12. Цит. по: Куприяновский, П.В., Молчанова, Н.А. «Поэт с утренней душой» // Бальмонт, К.Д. Стозвучные песни. Ярославль,1990. С. 3.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер