константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

О.Б. Полякова (г. Москва) «ВОЛЮ МОЮ В СЕРДЦЕ ТВОЁМ УЗНАЮ…»: О жизни и творчестве К.Д. Бальмонта и М.И. Цветаевой (по материалам ОР ГМИИ)

О.Б. Полякова (г. Москва)
«ВОЛЮ МОЮ В СЕРДЦЕ ТВОЁМ УЗНАЮ…»:
О жизни и творчестве К.Д. Бальмонта и М.И. Цветаевой
(по материалам ОР ГМИИ)

Марину Цветаеву и Константина Бальмонта объединяет многое, прежде всего – то, что принято называть корнями. Как известно, род Цветаевых – из Владимирской губернии, а по соседству, в том же Шуйском уезде, родился и будущий поэт К. Бальмонт. «Моя первая любовь – деревня, усадьба, где я родился и вырос», – напишет он позднее в очерке «Воробьёныш» [1], а также в стихотворении «Лесной цветок» (1914 г.):

Я с детства слушал шорох леса.
Мой первый миг – лесной цветок.
Моих ресниц дрожит завеса,
В моей душе журчит поток…

Сочинять стихи он начал в возрасте десяти лет. И случилось это в родной усадьбе Гумнищи, в глухом лесном уголке, который поэт до последних дней вспоминал как райское, ничем не нарушаемое радование жизнью. Какое благодатное начало: усадебная природа, любящие и душевные родители!.. И точный выбор литературных предпочтений… Всё способствовало рождению великого Поэта.

Объединяет этих двух поэтов-современников также то, что оба принадлежат к плеяде выдающихся русских романтиков XX столетия. Они сыграли огромную роль в поэзии Серебряного века – только, как верно было подмечено П.В. Куприяновским, «Бальмонт был одним из зачинателей этой поэзии, а Цветаева завершала его» [2]. И хотя она считала, что не принадлежит ни к одному литературному направлению, всё же её творчество сформировалось на основе произведений литераторов предшествующих эпох. И дружба с Бальмонтом держалась не только на личной приязни, душевном расположении, но и на понимании каждым из них ценности и яркой творческой индивидуальности другого.

Марина Цветаева нежно любила Константина Дмитриевича как поэта и как человека – ей дорог был в нём образ уходящей расы, невозвратного поколения отцов. Дочь Марины Цветаевой, Ариадна Сергеевна Эфрон, в своих воспоминаниях «Страницы былого» пишет: «Как возникла дружба Марины с Бальмонтом – не помню: казалось, она была всегда»; затем уточняет, что такая бесконечная дружба, «столь длительная, без срывов и спадов», вообще-то не была свойственна её матери; Бальмонт был исключением. Они оба были «максимальным выражением самих себя» – но в то же время «разностихийность, разномасштабность, разноглубинность их творческой сути была столь очевидна, что начисто исключала самую возможность столкновений: лучшего, большего, сильнейшего Марина требовала только от родственных ей поэтов» [3].

М.И. Цветаева всегда высоко ценила Константина Бальмонта как поэта и уважала за человечность, доброту, отзывчивость. В тяжёлое время Гражданской войны они делились чем только могли, поддерживая друг друга в лишениях и невзгодах. Сам Бальмонт с благодарной признательностью вспоминал: «В голодные годы Марина, если у ней было шесть картофелин, приносила мне три <…> Мне всегда так радостно с нею быть, когда жизнь притиснет особенно немилосердно. Мы шутим, смеёмся, читаем друг другу стихи. И, хоть мы совсем не влюблены друг в друга, вряд ли многие влюблённые бывают так нежны и внимательны друг к другу» [2, с. 116] – и здесь весьма характерно это «душевное устремление», полное взаимопонимание двух поэтов, хотя и разных поколений…

Когда в июне 1920 г. Цветаева пришла на день рождения к Бальмонту, в записной книжке она сделала такую запись: «Пирог у Бальмонтов. – 53 года. – Бальмонт безумно торопится к Луначарскому, огорчает Елену <…>»; круг его знакомств весьма ограничен – поэт А. Кусиков («Сандро») «да мы с Алей», отмечая, что это и есть друзья поэта: «Каждодневные, – верные, из тех, к[отор]ых в любую минуту впустишь в комнату. Потом – потом вся Москва». А через 5 дней, 22 июня, во вторник – новая пронзительная запись: «Сегодня должны были уехать Б[альмон]ты, не уехали, эстонское правительство не пустило. Все эти вечера – проводы, третьего дня у Сандро, вчера у Скрябиных, дрожание над каждой минутой, разрывание души…». И далее – невыразимая горечь: с отъездом поэта за границу «для меня кончается Москва, – пишет Цветаева. – Пустыня. – Кладбище. – Я давно уже чувствую себя тенью, посещающей места, где жила…» [4].

…В 1936 году, на собрании эмигрантской и французской общественности в Париже в честь состарившегося больного мэтра, Марина Ивановна также свидетельствовала: «Бальмонт всегда отдавал мне последнее. Не только мне, всем. Последнюю трубку, последнюю корку, последнее полено. Последнюю спичку. И не из жалости, а из великодушия. Из врождённого благородства…». И при этом особо отмечала: «На каждом бальмонтовском жесте, слове – клеймо – печать – звезда – поэта». Но «Бальмонт, кроме того, что он Божьей милостью лирический поэт, – ещё и великий труженик: у него 35 книг стихов, 20 книг прозы, более 10000 печатных страниц переводов из мировой культуры не менее чем с 15 языков» [5].

Документы о К. Д. Бальмонте, сохранившиеся в Отделе рукописей ГМИИ, хотя и немногочисленны, но разнообразны. Так, в статье журналиста и искусствоведа, художественного критика С.М. Ромова (1883—1939) в малоизвестном московском журнале «Ударная хроника» (1924, № 4) говорится, в частности: «В июне месяце [в Париже] группой “Через” был устроен банкет поэтов Александру Кусикову. Банкет привлёк около ста человек представителей французской литературы, русских художников и поэтов. Приветственную речь произнёс Константин Бальмонт, который ознакомил присутствующих с поэзией Кусикова и сказал, что он считает его одним из лучших молодых русских поэтов» [6].

В материалах ОР ГМИИ – отзывы и других современников о творчестве К.Д. Бальмонта и его отношениях со многими представителями московской художественной элиты. В музее хранятся также воспоминания художницы и поэтессы Маргариты Васильевны Сабашниковой (1882—1973), со стороны отца приходившейся племянницей второй жене Бальмонта, Е.А. Андреевой. Вот что рассказывает она в своих мемуарах о первой встрече с тогда уже известным поэтом: «Когда [осенью 1895 г.] мы вернулись [с дачи] в Москву, в доме у бабушки готовились к свадьбе тёти Марии с князем Дмитрием Волконским. На большом обеде после венчания я сидела рядом с поэтом Бальмонтом, женившимся годом позже на тётке Екатерине. И позднее, во время больших семейных праздников в доме бабушки, я всегда должна была сидеть рядом с ним, потому что он совершенно не вписывался в атмосферу буржуазно-патриархального дома и не скрывал своего пренебрежительного отношения к людям и своей скуки, вздёргивая кверху свою рыжую бородку и прищуривая глаза, так что были видны только две светло-зелёные щёлочки…» [7, с. 81].

В феврале 1903 г., находясь в Москве, Сабашникова знакомится с поэтом и художником Максимилианом Волошиным – их сблизил общий интерес к искусству, а «общение продолжилось в переписке, которая от месяца к месяцу становилась всё более активной и исповедальной. Весной 1904 г. она приезжает в Париж, где Волошин становится её гидом – водит по музеям и по церквям, по мастерским художников, знакомит с городом и его окрестностями. <…> Помимо живописи и поэзии у них обнаруживается ещё одна большая сфера личных интересов – религиозно-мистические искания, оккультизм и теософия» [8, с. 248—249].

12 апреля 1906 г. Маргарита Васильевна стала женой М. Волошина, и молодые супруги, поселившись в Париже, оказались по соседству с семейством Бальмонтов, живших в местечке Пасси. Имя Константина Дмитриевича упоминается в письме М.В. Сабашниковой (от 6 ноября 1910 г.), адресованном московскому литератору А.С. Петровскому: она жалуется ему, что «на [поездку в] Москву не хватает сил. Это Бальмонт, молодой, светлый… может себе позволить» съездить на родину – в Россию… [9]. В период Первой мировой войны Сабашникова живёт в Швейцарии, а после Февральской революции возвращается в Россию, которую через пять лет вновь покидает, уехав в 1922 г. в эмиграцию, где продолжает заниматься живописью, пишет стихи под влиянием увлечения творчеством Вячеслава Иванова и его теории дионисийства…

В её мемуарах – и краткие отзывы о лирических стихах Бальмонта, которые «были богаты ритмами и созвучиями и преисполнены эротической страсти и самовлюблённости…» [7, с. 91]. С особой теплотой вспоминает она о его известной «Песне без слов» («Ландыши, лютики, ласки любовные…»): «В ранней юности мне нравилось стихотворение Бальмонта, передающее весеннее настроение звучными словами, в которых во многих строчках встречается буква «л». Это создаёт впечатление весеннего половодья, цветения. В первых своих стихотворениях я употребляла аллитерации, и Вячеслав Иванов, совершенно осознанно работавший с определёнными созвучиями и ритмами – он обладал глубокими познаниями в этом искусстве, поддерживал меня в этом. У него был сонет, в котором моё имя Маргарита раскрывалось по характеру звуков…» [7, с. 227].

…В архиве ГМИИ – и редкая фотография «солнечного поэта» (1892 г.) [10] в составе коллекции П.Д. Эттингера, известного художественного критика, искусствоведа, коллекционера-библиофила.

Бережно хранятся в архиве подлинники парижских писем Бориса Николаевича Терновца (1884—1941) – советского художника, историка искусства, музейного работника, ставшего в 1923 г. действительным членом Государственной академии художественных наук (ГАХН). В 1912 г. он приехал в Париж с твёрдым намерением учиться у прославленного скульптора А. Бурделя, поскольку считал, что каждый живописец должен уметь лепить, так как только тогда он поймёт форму, а без формы, то есть без объёма, нет живописи… О широте его художественных интересов, об особенном («скульптурном») видении окружающих свидетельствует, в частности, его письмо к отцу (от 2 февраля 1914 г.), где он сообщает, что вместе с Мухиной и Бурмейстер, ученицами А. Бурделя, был на опере-мистерии Р. Вагнера «Парсифаль» в Grand-Opéra и «среди публики видел, между прочим, и Бальмонта. У него большой лоб, но есть что-то надменное, вызывающее и мелочное в выражении рта, носа и губ. В общем, лицо не привлекает, а скорее наоборот…».

А в письме к сестре Е.Н. Терновец (февраль-март) – описание одного из выступлений поэта: «На прошлой неделе присутствовал на двух занятных лекциях. Во вторник в большом зале, битком набитом публикой, читал Бальмонт. Публики собралось невероятное количество; несколько лет прожил Бальмонт в Париже, не замечаемый и не почитаемый здешней колонией; теперь же, после его триумфальной поездки в Россию, слава его быстро разрослась и в публике проснулся к нему интерес. Этим объясняется, что лекция об Океании – тема далёкая от всех наших повседневных забот – собрала такое количество публики. Уже подходя ко входу, я увидал громадную толпу, запрудившую улицу; у французов идиотский обычай: вы покупаете билет ненумерованный и уже при входе в театр вам дают нумерованное место. Значит, вы, во-первых, до самых последних минут не знаете точно, где сидите, а во-вторых, вся эта процедура только понапрасну задерживает публику. В зале душно, тесно, давят, толкают, вообще российская атмосфера.

Когда Бальмонт взошёл на эстраду, я живо припомнил серовский портрет углем, напечатанный в первом № “Золотого Руна”. Бальмонт мало изменился с тех пор: те же пышные кудри, огромный крупный лоб, неприятный, заносчивый рот и вздёрнутый нос; может быть, щёки стали полнее и общий вид поэта более “земной”. Впрочем, стиль всё же был сохранён: читал он с каким-то акцентом, присюсюкивал; перед ним, на широком столе в живописном беспорядке, разбросаны были цветы. Публика слушала внимательно и не пробовала смеяться при рискованных эпитетах и слишком смелых описаниях океанских впечатлений. Впрочем, после футуристов Бальмонт кажется пай-мальчиком…» [11].

…В 1970 году в архив ГМИИ были переданы «Воспоминания о доме в Кудрине» Н.Б. Григоровой, описывающие события начала XX века и содержащие упоминание о Бальмонте. Их автор, Наталья Борисовна Григорова, была дочерью Надежды Афанасьевны, урождённой Бурышкиной, происходящей из семьи богатых и просвещённых московских купцов; её дядей, Павлом Бурышкиным, также оставлены ценные мемуары «Москва купеческая»: «В доме в Кудрине у Н.А. Григоровой был альбом, в котором приходившие в гости поэты писали свои стихи, художники рисовали, а композиторы записывали несколько тактов из своих произведений. В этом альбоме – неопубликованные стихи К.Д. Бальмонта, который бывал постоянно, посвящённые хозяйке» [9, ед. хр. 297]. И с полной уверенностью можно сказать: звонкое имя поэта, сохранившееся в редчайших архивных документах, как и его творчество, было хорошо знакомо различным представителям российской культуры.

Сам Константин Дмитриевич бывал в Музее изящных искусств, носящем тогда имя императора Александра III. Есть у него и стихи, посвящённые Москве, наполненные неизбывной любовью к России. Бальмонт хотел побывать во всех странах, познакомиться со всеми народами – и Музей мог способствовать исполнению его сокровенных желаний. Поэт желал быть очевидцем, свидетелем, летописцем и решительно обо всём написать. Языки, как и литература и искусство народов мира, всю жизнь увлекали его. Любознательность и подвижность остались навсегда отличительными чертами бальмонтовского характера. Он жил не убеждениями, а чувствами, чувственными вспышками, не он владел мыслями, а они им. Бальмонт хотел служить главному источнику жизни: Солнце дарует жизнь, которая распадается на отдельные, крохотные миги. Мимолётность у Бальмонта была возведена в философию – такую же яркую, живую, огненно-солнечную…

Несколько слов добавим и о материалах Отдела рукописей, связанных с именем М.И. Цветаевой. По её мнению, мысль-мечта И.В. Цветаева о создании музея искусств «родилась в те времена, когда отец, сын бедного сельского священника села Талицы Шуйского уезда Владимирской губернии, откомандированный Киевским университетом за границу, двадцатишестилетним филологом впервые вступил ногой на римский камень»; однако, возможно и много ранее того – «ещё в разливанных садах Киева, а может быть, ещё и в глухих Талицах Шуйского уезда, где он за лучиной изучал латынь и греческий. <…> Мечта о русском музее скульптуры была, могу смело сказать, – писала Цветаева, – с отцом сорождённая» [12]. А в очерке «Открытие музея» (1933 г.) ею красочно описано торжественное посещение музея искусств царской семьёй: «Белое видение музея на щедрой синеве неба. <…> Белое видение лестницы, владычествующей над всем и всеми. У правого крыла – как страж – в нечеловеческий и даже не в божественный: в героический рост – микеланджеловский Давид. Гости, в ожидании государя, разбредаются по залам. <…> Мнится, что сегодня вся старость России притекла сюда на поклон вечной юности Греции. Живой урок истории и философии: вот что время делает с людьми, и вот что – с богами. Вот что время делает с человеком, вот что (взгляд на статуи) – с человеком делает искусство. И последний урок: вот что время делает с человеком, вот что человек делает со временем» [13].

В отделе рукописей ГМИИ им. А.С. Пушкина хранятся редкие документы М. Цветаевой: три открытки, адресованные сёстрам, и одна – брату. Наибольший интерес представляет её послание брату Андрею Цветаеву (1909 г.) [14], где она поздравляет его с окончанием гимназии и просит, если во время летних каникул он будет в Вене, приобрести для неё фотографию саркофага Орлёнка, герцога Рейхштадтского, сына императора Наполеона. Вероятно, это было связано с увлечением юной Марины героической биографией французского императора.

Кроме того, есть и две расписки (от 3-го и 8 сентября 1913 г.) на получение М.И. Цветаевой принадлежавших ей ящиков из Музея изящных искусств – это отпечатанные документы, на которых автографична лишь одна подпись поэта [15]. Сохранился её автограф и на сборнике стихов «Волшебный фонарь» [15, ед. хр. 286]. Можно добавить, что большой массив рукописей, иных документов хранится сегодня в Цветаевском фонде Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ), но там – её поэтические произведения или переписка с Г. Эфроном и С. Эфроном; в нашем кратком обзоре документов из рукописного отдела ГМИИ внимание уделено преимущественно Музею изящных искусств.

Все выше названные и цитируемые нами (по правилам современной орфографии) воспоминания и документы из фондов Отдела рукописей ГМИИ позволяют выявить новые подробности для характеристики двух великих русских поэтов ХХ века, и не только в их творческих и жизненных взаимосвязях, но и в различных оценках современников. Надеемся, это даст исследователям возможность использовать предлагаемые материалы в научной практике, а читателям – глубже проникнуть в поэтический мир Бальмонта и Цветаевой.

Примечания

1. Бальмонт К.Д. Солнечная пряжа. М., 1989. С. 221.

2. Куприяновский П.В. Корни сплелись: (К. Бальмонт и М. Цветаева) // Куприяновский П.В.; Молчанова Н.А. К. Бальмонт и его литературное окружение. Воронеж, 2004. С. 114.

3. Эфрон А.С. Страницы былого // Цветаева М. Избранное. М., 1990. С. 321; курсив наш. – О. П.

4. Цветаева М. Неизданное. Записные книжки. В 2-х т. Т. 2. 1919—1939. М., 2001. С. 198, 205.

5. Цветаева М. Слово о Бальмонте // Цветаева М. Проза. М., 1989. С. 516; 513; 519.

6. Государственный музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина (Москва). Отдел рукописей. Ф. 30. Оп. I. Ед. хр. 93; далее: ОР ГМИИ. Журнал поступил в архив в 1959 г. от вдовы С.М. Ромова – Н.И. Бам.

7. Цит. по: Волошина-Сабашникова М.В. Зелёная змея: Мемуары художницы (Первое русское издание) / Пер. с нем. Е.С. Кибардиной. СПб., 1993.

8. Лавров А.В. Жизнь и поэзия Максимилиана Волошина // Лавров А.В. Русские символисты: Этюды и разыскания. М., 2007.

9. ОР ГМИИ. Ф. 43. Оп. V. Ед. хр. 439.

10. Там же. Ф. 29. Оп. IV. Ед. хр. 162.

11. Оба письма цит. по: Терновец Б.Н. Письма. Дневники. Статьи. М., 1977. С. 83, 84. «Серовский портрет» – портрет поэта, выполненный В.А. Серовым в 1905 г. и напечатанный в журнале «Золотое руно» (1906, № 1) вместе с подборкой стихов К.Д. Бальмонта «Ожерелье» (с. 38—41), его эссе «Два слова об Америке» (с. 72—76) и «Человеческой повестью Квичей-Маев» (отрывки из Священной книги Popol Vuh) (с. 78—89); портрет хранится ныне в Государственной Третьяковской галерее.

12. Цветаева М.И. Музей Александра III (1933 г.) // Цветаева М.И. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 5. Автобиографическая проза. Статьи. Эссе. Переводы. М., 1994. С. 155; выделено М. Цветаевой.

13. Там же. С. 166; выделено М. Цветаевой.

14. ОР ГМИИ. Ф. 6. Оп. VII. Ед. хр. 243.

15. Там же. Оп. VIII. Ед. хр. 284.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер