константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

П.Н. Травкин (г. Плёс) АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ ТАЙНЫ ШУЙСКОЙ ЗЕМЛИ

П.Н. Травкин (г. Плёс)
АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ ТАЙНЫ ШУЙСКОЙ ЗЕМЛИ

Археологическим тайнам несть числа в нашей российской глубинке. Они и возникают как бы сами собой, внезапно. Стоит только задаться простым вопросом: а как, к примеру, жили люди в эпоху Ивана Грозного вот здесь, в Шуе и окрестностях? В поисках ответа вы, конечно, сначала идёте в библиотеку, берёте в руки сборник древних юридических актов, летопись или монографическое исследование, перелистываете страницы… И почти ничего не находите. От силы с десяток документов, да и то казённых на язык и скупых на информацию. А по предыдущему столетию и того меньше.

Город Шуя – каким он был в XV—XVI веках, во времена славы и могущества князей Шуйских? Только и узнаем, что город как таковой уже существовал, что стоял в нём в 1537 году русский полк «казанских для людей приходу», и в 1539 году «казанские люди» во главе с Сафа-Гиреем всё-таки пришли, и Шую, в числе других городов, разорили. А как люди в нём жили? Как выглядели дома и домашняя утварь, одежда, ремесленные принадлежности и орудия сельского хозяйства… Об этом в письменных источниках того времени практически ни слова.

И тогда вы вспоминаете об археологии, которая обычно приходит на помощь при отсутствии письменных сведений. Вы обращаетесь к археологической карте региона. Вот Шуя и Шуйский район, вот немногочисленные значки археологических памятников... Но вновь больше загадок, чем реальной информации о прошлом. Значки чаще всего лишь констатируют наличие памятника, но памятник, как правило, ещё ждёт своего археолога-исследователя, который занялся бы его полномасштабными раскопками.

Словом, целое собрание археологических тайн! Начнём с того, что и самих знаков тайн на карте явно меньше, чем должно быть. Судя по ним, можно пройти десятки километров по берегу благодатной Тезы и при этом не встретить ни одного места, где когда-либо, за добрый десяток тысячелетий, люди жили подолгу или временно, занимались хозяйственной деятельностью или хоронили своих умерших! Может ли быть такое? Конечно, нет. Отсутствие значков на карте ещё не означает отсутствия следов былой жизни. А для специалиста-археолога это означает простую истину: пора отправляться в разведочную экспедицию и находить то, что ещё не найдено.

О Шуе и Шуйском районе вряд ли можно сказать, что они уж совсем были обижены вниманием археологов. Просто армия историков, вооружённых лопатой, во все века была, в общем-то, немногочисленной и средствами из государственной казны не избалована. Исследования же такого рода требуют долгого кропотливого труда. Ещё в середине XIX века, например, было известно о существовании древней крепости Иван-городок на левом берегу Тезы, в районе села Клочково. Об этой «Городине» упоминал в своём «Описании города Шуи…» местный историк Владимир Борисов в 1851 году. Но начало археологических исследований крепости относится лишь к 1925 году, когда на разведочный маршрут по реке Тезе вышел известный учёный Б.Н. Граков.

В последующие десятилетия исследования в Шуе и вокруг неё проводили Е.Н. Ерофеева, Е.М. Молодцова, К.И. Комаров, А.В. Уткин и автор этих строк. Так и появилась на свет археологическая карта района, требующая, безусловно, ещё новых и новых дополнений. И дополнения будут, они уже появляются, каждый год, поскольку, на радость шуйским краеведам, в древнем городе, впервые в его истории, появилась своя археологическая экспедиция. Её основатель и руководитель – молодая пытливая исследовательница О.А. Несмиян. А гвардейцы экспедиционного отряда шуйские школьники и студенты, ученики Ольги Альбертовны. Бойцы настоящие, серьёзные, сами уже предпринимающие исторические исследования. Как они работают в экспедиции, автор знает не понаслышке…

Значки на археологической карте отмечают отдельные эпохи в жизни населения бассейна Тезы. Конечно, для того, чтобы представить хотя бы в общих чертах, как протекали века и тысячелетия на этих благодатных берегах, нам поневоле придётся опереться на сведения из близлежащих регионов, что, в общем-то, не исказит наших представлений о далёком прошлом Шуйской земли.

Следов поселений самой древней исторической эпохи палеолита пока не выявлено не только на Тезе, но и по всей Ивановской области. Соседям нашим повезло больше: и южнее, и севернее стоянки древнего каменного века уже обнаружены. Вспомнить хотя бы знаменитый Сунгирь! Так что рано или поздно, но в дополнение к огромным костям мамонта и шерстистого носорога, хранящимся в Шуйском краеведческом музее, прибавятся однажды грубые каменные орудия тех, кто на них охотился 15—20 тысяч лет назад.

Последующая эпоха – средний каменный век, или мезолит, – на берегах Тезы себя уже выдала. Открытие случилось недавно, внезапно, и даже не в разведочном поиске. Следы мезолитической стоянки ориентировочно VIII тысячелетия до нашей эры были обнаружены в 2003 году, с началом планомерных исследований Клочковского городища [1, с. 23]. В относительно небольшом по мощности культурном слое, где за тысячелетия истории спрессовались не поддавшиеся тлению следы деятельности людей разных эпох и культур, буквально с первых дней раскопок стали встречаться характерные каменные обломки, которые любой археолог не спутает ни с чем.

Во-первых, это был не просто камень, а камень особенный, имеющий фактуру стекла и, соответственно, дающий при сколе острый режущий край. Это – кремень, открытие которого стало едва ли не самым грандиозным по своему значению в истории человечества. Во-вторых, клочковские кремнёвые изделия имели вид правильных прямоугольных пластин, широкое использование которых как раз и отличает указанную эпоху. Ножевидные пластины, если они были достаточно крупными, уже сами по себе становились режущим орудием или исходной формой для изготовления, например, наконечников стрел. Но острый глаз наших юных археологов, работающих в раскопе, не раз замечал и совсем маленькие, буквально микроскопические пластины. Они в древности тоже шли в дело и были связаны с особой, изобретённой в мезолите техникой вкладышей. Тогда, десять тысяч лет назад, обитатели бассейна Тезы изготавливали составные каменные орудия, которые, случайно сломав, можно было отремонтировать, чего ещё не делали в предыдущую эпоху. Ну посудите сами: много ли нужно, чтобы сломать, по существу, стеклянное орудие? Посильнее нажать при работе? Неудачно метнуть в цель? Кремнёвые же пластины вставлялись одна к одной в пазы на деревянной основе (рукояти), заливались клеем, а при необходимости легко заменялись новыми.

На древней стоянке нам удалось даже проследить место изготовления подобных ножевидных пластин. Исходным материалом для мастера служил обыкновенный с виду булыжник, где под известковой коркой находилась кремнёвая сердцевина. Точными и сильными ударами мастер сбивал одну за другой искомые пластины, пока остаток ядрища не превращался в подобие карандашного огрызка. В раскопе, там, где была мастерская, нам даже удалось собрать несколько пластин, сбитых с одного ядрища. Остались в районе мастерской и орудия на пластинах: резцы для изготовления вышеупомянутых пазов в рукоятях, скребки для выделывания шкур животных. Здесь же найден был и отбойник – камень, который использовался в работе в качестве орудия.

По окончании полевого сезона 2003 года наши находки из первобытной мастерской совершили путешествие в Москву, в Институт археологии Академии наук. Их осмотрели археологи, специализирующиеся на данной эпохе, и обнаружили интересные детали. Так, В.В. Никитин указал на изделие, обработанное, скорее всего, кем-то из учеников первобытного мастера. «Обработанное» – это мягко сказано: неопытный подросток буквально избил кусок кремня, прилагая при этом минимум разума и максимум физической силы. После чего ставший негодным материал, естественно, был выброшен...

Принимая во внимание всю совокупность полученных данных, мы пришли к выводу, что упомянутая мастерская располагалась, скорее всего, не на стационарном поселении, а на сезонной стоянке. Доказательство тому – полное отсутствие в раскопе следов капитальных построек того времени – заглублённых в землю жилищ. Возможно, здесь в древности строились шалаши или навесы, и сюда древние охотники и рыболовы приходили лишь в определённый период года, явно не зимой. Стоянка располагалась на берегу реки, на месте, удобном, прежде всего, для рыболовства: в полноводную тогда Тезу впадала быстрая речушка, бравшая исток из большого озера. После таяния ледника, да ещё и при заметном, по сравнению с нынешним климатом, потеплении, многочисленные реки и озёра нашего края просто изобиловали рыбой и водоплавающей дичью! Не случайно главными изобретениями эпохи мезолита стали лук и стрела, а также практически все известные сегодня традиционные способы рыбной ловли, включая те, что властями последних десятилетий, допустивших отравление природы промышленностью, ханжески объявлены «браконьерскими».

От впадавшей в Тезу речушки сегодня осталась лишь небольшая болотина, а от некогда обширного озера, соответственно, большое болото. Но немного фантазии – и живо представится, как теснились в узком потоке идущие против течения косяки рыб и какая работа кипела на стоянке в заготовительный сезон. Представляются массовые перелёты птиц и непривычные для нынешней средней полосы России птичьи базары, а также удивительные способы лова птиц: перемётными сетями и – не удивляйтесь – бумерангами. Впрочем, судя по археологическим свидетельствам, подобное практиковалось в те времена и далеко за пределами нашего края...

Ножевидные кремнёвые пластины мезолитического облика по берегам Тезы встречались археологам-разведчикам и раньше. Так, в 1974 году Е.М. Молодцова находила их на стоянках Польки I—III. Однако речь здесь должна идти уже не о мезолите, а о другой эпохе, которая ознаменовалась новым великим открытием человечества – изобретением керамической посуды. Самые древние её образцы в данном случае как раз и сопутствовали находкам пластин. Это остатки керамической посуды Верхневолжской археологической культуры. Название не случайно и напрямую связано с нашим краем: открывателем новой культуры стал незабвенный Д.А. Крайнов, доктор наук, учитель всех нынешних мэтров ивановской археологии. В течение десятилетий будучи бессменным руководителем созданной им Верхневолжской экспедиции, Дмитрий Александрович посвятил нашему краю лучшие годы своей творческой биографии...

Как выглядела 75 веков назад, на заре эпохи неолита, эта древнейшая керамическая посуда жителей берегов Тезы? Остродонные, круглодонные и реже плоскодонные, довольно крупные сосуды, рассчитанные явно не на одного человека. Стенки их были прямые или слегка расширяющиеся кверху. Лепили их ещё без гончарного круга, навивая по спирали глиняные ленты, а заглаженную затем поверхность орнаментировали «оттисками накольчатых, гребенчатых и зубчатых штампов или прочерченными линиями, составляющими геометрические узоры в виде треугольников, ёлочек, ромбических решёток и т. п.» [2, с. 20].

Кстати, и готовили в этих сосудах порой совершенно экзотическим для нас способом – даже не помещая сосуд на огонь. Жидкую пищу варили, бросая в сосуд раскалённые камни! И в самом деле: а много ли нужно, чтобы сварить рыбу – этот наиболее стабильный источник пищи того времени?!

В новом каменном веке, как и в мезолите, жители Тезы особое внимание уделяли рыболовству. Не случайно и поселения их отмечены чаще всего у мест впадения в магистральную реку более мелких: Парша, Молохта, Люлех... Вызывает сожаление только то, что песчаные возвышения, хоть в древности они и были гораздо более удобными для жизни, чем возвышенности с глинистым грунтом, являются, между тем, плохими хранителями старинных изделий из дерева или кости. Песчаный грунт прекрасно пропускает и влагу, и кислород, обеспечивая неизбежную и скорую переработку любых органических остатков в серую массу археологического «культурного слоя» земли. А случись маленькое археологическое чудо, найдена будет где-то здесь заторфованная первобытная стоянка – и перед нами откроется весь спектр достижений культуры неолита. Высокий уровень производства специализированных орудий труда, богатый орнамент, скульптура, рисунок, сложный и разнообразный мир ритуалов. Словом, всё то, что из года в год демонстрирует открытая археологами древняя цивилизация бывших Сахтышских озёр менее чем в сотне километров к западу от Шуи. Сегодня же неолитическая коллекция Шуйского краеведческого музея, прямо скажем, небогата. Она представлена лишь некоторыми кремнёвыми изделиями (скребки, наконечники, проколки) да фрагментами керамической посуды с затейливым ритуальным орнаментом.

Ещё меньше в коллекции археологических находок, связанных с последующим историческим этапом – эпохой бронзы. Безусловной гордостью Шуйского музея может считаться случайно найденный в с. Парское каменный топор необычной, почти шаровидной формы, скорее напоминающий булаву, чем топор. Он и выполнен был не из обычного камня, а из диабаза. «Булава вождя»…

Вообще же сверлёные каменные топоры пришли в наши края с иноземцами-кочевниками и связаны с так называемой фатьяновской археологической культурой. Появление кочевников на рубеже III и II тысячелетий до нашей эры было вызвано очередным изменением климата. Потеплело так, что край наш превратился в лесостепь, где можно было поохотиться, например, на сайгака! [3, с. 118—119] Автору случилось своими глазами увидеть только что найденное в торфянике орудие, изготовленное из рога этого животного, и с характерным просверлённым, под рукоять, отверстием.

Древние рыболовы и охотники потеснились на прибрежных участках рек и озёр, а пустующие, свободные от широколиственных в те времена лесов экологические ниши заняли кочевники со своими стадами. Фатьяновцы оставили после себя много загадок. Сегодня уже известно, что пришли они к нам с юго-запада, от Вислы и Днепра. Но вот как они жили, как выглядели поселения и постройки? Следы постоянных поселений до сих пор не найдены. Впрочем, возможно, их и не было как таковых, и жильём кочевнику служила кибитка с прутяным кузовом, обтянутым шкурами. При этом последний легко снимался и устанавливался, вроде юрты, на местах временных стоянок.

Источником информации о жизни фатьяновцев остаются могильники, ничем не выдающие себя на земной поверхности. Однако местом для своих родовых кладбищ они выбирали сухие возвышенности, которые, будучи удобными для заселения, как правило, осваивались и в последующие века. Вот и находят жители современных сёл и деревень каменные топоры и другие атрибуты древних погребений, например, при рытье погребов. А в деревне Змеёво Шуйского района во время хозяйственных работ был обнаружен когда-то даже целый могильник.

Если археологам сопутствует удача, изучить удаётся почти не потревоженный погребальный комплекс, с большим количеством находок в захоронениях. Интересные особенности обряда отмечает археолог К.И. Комаров. Фатьяновцы умерших мужчин в могилу укладывали в позе спящего на правом боку, а женщин – на левом. Вместе с мужчинами клали сверлёные топоры (возможно, как боевое оружие), клиновидные рабочие кремнёвые топоры и наконечники стрел, ножи и иные орудия из камня и кости. В некоторых случаях хозяина-скотовода в мир иной сопровождала его помощница – пастушья собака. В женских погребениях, как правило, находятся вещи домашнего обихода и украшения из кости или меди, много посуды. Керамические сосуды фатьяновцев отличает необычная шаровидная форма (впрочем, весьма удобная при перевозке в кибитке, например, в подвешенном состоянии), а также богатый орнамент по плечикам и горловине [2, с. 35—36].

Крупнейший исследователь фатьяновской культуры Д.А. Крайнов отметил и ещё одну важную особенность: у этих, по сути дела, детей степи был довольно развит, оказывается, культ медведя, как и у коренных местных лесных охотников! Именно последние и привили его новым обитателям Верхнего Поволжья. Конечно, между пришельцами и аборигенами были конфликты, в результате чего в фатьяновском погребении между рёбер покойного вдруг может быть найден аккуратный кремнёвый наконечник стрелы – «подарок» от местного охотника. Но, по большому счету, обитателям различных экологических ниш делить было нечего, продуктивнее был взаимно полезный обмен, торговля. Поэтому отнюдь не случайны и находки фатьяновских вещей на прибрежных стоянках коренного оседлого населения. И кто знает, к чему бы привело начавшееся сближение культур, если бы фатьяновцы через несколько столетий вдруг не исчезли – так же внезапно, как и появились. И виной тому вновь произошедшее изменение климата – похолодание.

Кочевники-скотоводы исчезли внезапно, но не бесследно. Частное свидетельство тому на берегах Тезы – найденные нами на Клочковском городище разрозненные фрагменты керамического сосуда с характерным орнаментом эпохи бронзы. Между тем по своим характеристикам он умудрился не вписаться чётко ни в одну из культур данного времени и тем самым пополнил перечень многочисленных археологических загадок...

Более понятное наследие – навыки скотоводства. Оно, правда, у местного оседлого населения несколько изменилось, стало отчасти лесным, а сравнительно небольшие свободные участки речных долин с заливными лугами превратились в объекты спора местных родовых коллективов. Начались военные столкновения и, как результат, на берегах Тезы в I тысячелетии до нашей эры выросли первые бревенчатые крепости. Давно известная у села Клочково или открытая пару десятилетий назад в Хотимле – далеко не все они сохранились, визуально определяемые на местности. Мало кто знает, например, о былом наличии крепости в городе Иваново, в районе современной пл. Пушкина…

Хорошо сохранившиеся крепости выдают остатки земляных валов и рвов с напольной стороны. А вообще древние поселенцы, будучи людьми рационально мыслящими, выбирали место для крепости так, чтобы имелась естественная защита: на высоком берегу, на мысу, где в магистральную реку впадала какая-то другая река или, в крайнем случае, открывался глубокий овраг. Крепости на Тезе защищали обычно два вала и бревенчатые частоколы. К сожалению, подробно изучить систему древней обороны порой мешают досадные обстоятельства. Для Клочковского археологического наследия таким обстоятельством стали кладоискательские ямы. Ими испорчен почти весь главный оборонительный вал, как, впрочем, и сама площадка городища.

…Ямы преимущественно свежие. Моровое поветрие последних лет в полной мере коснулось Шуйского края. Оно стало апофеозом десятилетий псевдонародной власти, когда нескольким поколениям упорно насаждалось неуважение к досоветскому прошлому, а степень оглупления народа доходила до того, что работающего в раскопе археолога на полном серьёзе подозревали в попытке прорыть подземный ход на капиталистический Запад! Были такие случаи. Да и сегодня вопросы к работающим археологам у любопытных прохожих, как правило, сводятся к поискам золота. Да что там говорить: появление всякого рода «росохранкультур», как в насмешку, делу археологии на практике только вредит, а нынешнему руководству областной культуры даже в голову не приходит организовать или хотя бы поддержать исследование самих истоков местной культуры!

К счастью, отдельные города Ивановского края отличает высокий уровень патриотизма и, по большому счёту, более высокий уровень культуры. Шуя в этом отношении может служить хорошим примером. Археологическую экспедицию, призванную раскрыть тайны легендарного Иван-города, в 2003 году здесь готовили, что называется, всем миром. Администрация изыскала деньги, военные помогали оборудовать полевой лагерь, педагоги готовили боевую команду юных археологов, а бизнесмены привозили сладкие подарки. И буквально каждый день к раскопу подходили гости: от случайных рыбаков до глав администраций.

Вот в этой поистине праздничной для исследователя обстановке, на волне общественного энтузиазма и истинного патриотического подъёма, вскрыли мы первые археологические пласты, чтобы заглянуть в загадочное прошлое легендарного Иван-города. Вскрыли – и попали в далёкую для нас скифскую эпоху, на две с половиной тысячи лет назад. Одной из первых находок в раскопе оказался наконечник стрелы так называемого «скифского» типа, с раздвоенным, наподобие ласточкина хвоста, черешком. К знаменитым кочевникам и воинам он имел отношение весьма опосредованное, но наряду с ещё двумя найденными позже наконечниками, а также с другими находками, свидетельствовал об основании крепости именно тогда, в раннем железном веке, в середине – первой половине I тысячелетия до нашей эры.

Раскоп дал представление о застройке древнего поселения. Всякий входящий (если только ему позволялось войти) имел возможность попасть внутрь по узкому перешейку (коридору), минуя рвы и валы. Перед ним открывалась центральная, свободная от застройки часть посёлка. Справа, вдоль крепостного вала, тянулся длинный жилой дом, слева находилась производственная зона.

Дом был общим для всего населения крепости, чем-то вроде семейного общежития барачного типа. Подобное через полторы тысячи лет можно было наблюдать у викингов. Все обитатели барака были родственниками, поскольку в крепости проживал отдельный родовой коллектив. Он жил не обособленно и был напрямую связан с другими родами, обитавшими в близлежащих неукреплённых посёлках. Перед нами, по сути дела, предки горожан и селян! Да, да, именно в этих миниатюрных протофинских городках, а не в известном городе Шуе, зародилась городская культура Шуйского края, куда более древняя и богатая, чем можно представить по немногим сохранившимся письменным памятникам средневековья.

А началось всё, как уже сказано выше, с потребности иметь надёжное убежище на случай военной опасности. Несколько родов объединялись для его строительства, дальнейшего содержания и использования, а одному из родов предстояло превратиться в «горожан». И это буквально, потому что и значительно позже, в эпоху Древней Руси, городом называлось любое укреплённое, то есть «огороженное» поселение. Жители нового посёлка следили за состоянием укреплений, всегда были готовы принять сельских беженцев и грамотно организовать оборону от агрессивных соседних племён. Они становились профессиональными военными и правителями (правящим родом), если нужно было, выполняли судебные и полицейские функции, естественно, получая за это от соплеменников соответствующую плату (дань).

Но, судя по материалам раскопок, древняя элита не чуралась повседневной тяжелой работы. Профессиональные воины пасли общинное стадо. В обычных глиняных горшках они приспособились варить железо из добываемой в окрестностях болотной руды. На месте варки мы находили эту глиняную посуду – оплавленную, до состояния шлака, и с железной ржавчиной на внутренних стенках. Конечно, мужчины охотились и рыбачили. Вырубали лесные участки и сеяли зерно, в частности, специализированный, пригодный для северных условий сорт, полбу, или пшеницу-двузернянку. Её возделывало всё население Верхнего Поволжья и в раннем железном веке, и с тех времён вплоть до пушкинской эпохи. Помните, в известной сказке А.С. Пушкина, какое питание требовал поповский работник Балда? «Есть же мне давай варёную полбу»…

Женщины, как и во все времена, растили детей, готовили пищу, широко используя при этом молочные продукты. И посуду себе лепили сами, по-прежнему без гончарного круга. Вот только орнаментировали своеобразно: посуда той эпохи имела шероховатую, как бы покрытую рябью поверхность, в чём некоторые исследователи видят имитацию шерсти, шкуры животного (своеобразная магическая защита). Посуда с исследуемого нами Клочковского городища, как оказалось, имела и свою местную орнаментальную особенность: под срезом венчика горшка обычно шла полоса сквозных дырочек, что было связано, возможно, с магией плодородия. Шерсть, которую в изобилии давало общинное стадо, широко использовалась прежде всего в ткачестве: из неё женщины пряли нить и изготавливали ткани для одежды. Об этом мы судим по особой категории археологических находок – по веретённым грузикам. Те, что были найдены нами, были достаточно крупными и, следовательно, рассчитаны на большое веретено, а таковые как раз и использовались для изготовления шерстяной (а не льняной) нити.

Вполне ожидаемыми находками на городище стали достаточно многочисленные свидетельства занятий ювелирным делом, которое в дальнейшем станет едва ли не самым сложным, элитным городским ремеслом. Подобные археологические остатки характерны для всех городищ, формирующихся центров ремесла и торговли. Ювелирное дело было напрямую связано с торговлей, поскольку основывалось на привозном цветном металле. Раскопки свидетельствуют, что в шуйских землях оно может насчитывать как минимум 15 веков. И всё это время традиция продолжалась и развивалась, а значит, торговля носила стабильный характер. Местные сообщества не были замкнутыми, а потому успешно развивались, впитывая новшества и, в свою очередь, оказывая культурное влияние на весьма отдалённые районы. Так, исследователь древних культур Северо-Запада России А.Н. Башенькин усматривает влияние на них нашего, верхневолжского ювелирного искусства, и это вполне естественно, если учесть, что ювелирные изделия отражали мифологические воззрения людей, а обширные лесные просторы заселяли народы с единой финно-угорской культурной основой.

Развитие ювелирного дела было напрямую связано и с традиционно большим количеством металлических деталей в протофинском, а затем и финском (поволжско-финском) женском парадном костюме. Счёт им в I тысячелетии нашей эры постоянно рос, и к IX—X векам, по мере укрепления могущества и богатства финских народов, мог вестись уже на десятки и даже сотни только в одном парадном женском костюме [4]. Естественно, что при таких потребностях количество мастеров-ювелиров в ремесленных центрах должно было резко увеличиться. Постепенно стало больше изготавливаться и железных изделий, что не преминуло отразиться в материалах нашего раскопа. Среди примечательных находок оказался традиционный по форме финский нож (у него верхняя кромка лезвия плавно, без уступа, переходила в черешок), а также фигурная булавка, с помощью которой закреплялась пряжа на лопасти прялки. Претерпела изменения и посуда. Во-первых, в V—VI веках появились горшки привычной нам формы, ещё, правда, сделанные без гончарного круга, иногда довольно грубые и зачастую с отпечатками женских пальцев и кончиков слегка удлинённых ногтей. Однако через два-три века финны Верхнего Поволжья опробовали гончарный круг, и теперь уже мужчины-ремесленники стали производить посуду на продажу.

Всё это в конечном итоге привело к тому, что на рубеже I и II тысячелетий в жизни нашей крепости наступил новый этап. Всем ремесленникам в ней было бы уже тесно, и в непосредственной близости от цитадели (она превратилась в крепость-убежище) начал разрастаться торгово-ремесленный посад.

…Следы посада мы обнаружили уже давно, в 1984 году, прочёсывая с разведочным отрядом берега Тезы в поисках новых археологических памятников. Одно за другим фиксировались ранее не известные финские и древнерусские поселения: Введеньё, Захарово, Марково, Хотимль, Ирыхово и, наконец, Клочково. Последнее обратило на себя особое внимание тем, что отличалось необычно крупными размерами: более 3 тысяч квадратных метров, что для сельского поселения явно многовато. И близость древней крепости подсказывала: здесь в средневековье располагалась отнюдь не деревня! Более же подробная характеристика непосредственно культурного слоя, который, напомним, всегда остаётся на месте былых поселений, выявила некоторые откровенно городские признаки.

Во-первых, культурный слой, хоть и был многократно перепахан, отличался большой насыщенностью. Он приобрёл тёмный цвет в результате перегнивания огромного количества органики – остатков деревянных домов, хозяйственных построек, настилов-мостовых, строительного мусора и, наконец, кухонных отбросов и навоза. Плотность застройки поселения была достаточно высокой. Судя по наличию углей в слое, на поселении случались и пожары. Повсюду на пашне встречены многочисленные обломки очажных камней и битой посуды – лепной и ранней гончарной. А найденная подвеска в виде боевого топорика свидетельствовала о присутствии среди жителей воинов-дружинников. Явно не случайными на восточной оконечности памятника были и многочисленные находки кусков железосодержащей крицы и шлаков: железо здесь, видимо, в особой производственной зоне поселения, варили в большом количестве, но уже не в горшках, как раньше в крепости, а в специальных печах-домницах.

Многое из предсказанного разведкой подтвердилось затем в раскопках. С 2005 года за исследование посада (селище Клочково-2) взялась Шуйская археологическая экспедиция во главе с О.А. Несмиян [5, с. 10—40]. Планомерные раскопки продолжаются уже 6 лет, и каждый сезон приносит новые свидетельства былого могущества одного из известных летописных финских племён, точнее, племенного союза «мурома». По нынешнему Шуйскому району проходила, кстати, его территориальная граница с не менее могучим союзом «меря».

Накануне вхождения в орбиту древнерусской государственности, на рубеже тысячелетий, и те, и другие испытывали настоящий расцвет во всех сферах жизни. Совсем не случайным стало такое обилие ювелирных изделий в костюме: население было богатым, и из некогда дорогой привозной меди изготавливались уже не только магические подвески, но даже, например, простые рыболовные крючки! Из этих мест на внешний рынок поступало огромное количество ценной пушнины, о чём писали арабские путешественники [6]. Развивалось сельское хозяйство. В ремесленных центрах осваивались передовые приёмы обработки железа, кости и дерева. В ходу была даже своя, руническая, письменность! Как знать, может быть, именно на берегах Тезы будут собраны образцы, которые лягут в основу её расшифровки. Так или иначе, на каком-то энном году археологических исследований станет очевидным факт, что мы открыли для себя загадочную могучую цивилизацию наших далёких предков. Ту, на которую, в силу скорее политических, чем научных соображений, так мало обращали внимания, предпочитая вести отсчёт русской истории и культуры с неких славянских колонистов, которые на рубеже I и II тысячелетий якобы явились, невесть откуда, огромными людскими потоками и заселили лесные просторы, поглотив разрозненные племена культурно неполноценных поволжско-финских аборигенов...

Обходя политическую цензуру, некоторые исследователи древностей Верхнего Поволжья всё-таки акцентировали внимание на откровенно финских аборигенных культурных признаках в так называемых колонизационных «славянских» курганных захоронениях XI—XIII веков. Среди таковых археологов оказалась и Е.Н. Ерофеева, в 1965—1966 годах исследовавшая единственную известную в Шуйском районе курганную группу у деревни Семухино. Исследовательницу впечатлило обилие в погребениях так называемых зооморфных шумящих подвесок, прочно связанных с финской, как определяла Елена Николаевна, мерянской культурой [7, с. 216—225].

Новые данные, полученные в результате археологических исследований следующих десятилетий, позволят увидеть аборигенные культурные черты и в других составляющих погребальной обрядности изученного некрополя. Да и сам погребальный обряд, как показывают современные исследования, зародился в недрах финской культурной общности задолго до начала II тысячелетия нашей эры, правда, не в Верхнем Поволжье, а далее к северо-западу [8]. Его медленное и непоследовательное развитие достигло только верховьев Тезы. В низовьях же, где кипела посадская жизнь под стенами легендарного Иван-города, древние грунтовые кладбища не оставили после себя видимых глазу признаков на земной поверхности.

От тех мест, где на берегах Тезы зарождалась древнерусская городская культура в её, так сказать, локальном «шуйском варианте», перенесёмся непосредственно на место будущего города Шуи. Местные краеведы дорого бы дали за находку письменного документа, точно указующего на дату основания города. Но чудо вряд ли случится, а потому появление Шуи также относится к разряду археологических тайн.

Во имя раскрытия этой тайны лопата археолога впервые вонзилась в культурные напластования бывшей княжеской столицы в 1992 году. Местом исследований, порассудив, мы выбрали территорию былой крепости, поскольку с её возведения обычно и начиналось строительство русского города. Красноречивым подсказчиком служила и древняя топография: обширная долина реки с запада, болото с юго-востока – всё это пусть и не обеспечивало средневековым городским жителям здорового климата, но зато служило определённой гарантией безопасности.

Кстати, небольшая болотистая речка, что пропала при строительстве моста через Тезу, как раз и дала имя городу Шуе (suo-) как хорошо заметный природный ориентир на древней тезинской речной магистрали. Те же из краеведов, кто считает, что Шуя – это по-славянски «левая рука», тоже не очень далёк от истины. Правда, «левая» по-славянски всё-таки «левая», а вот не у славян, а у древних финнов, наших предков, понятия «левый» и «болото» были прочно связаны семантическими узами, а потому и слова оказались однокоренными. Спорить, выходит, не о чем.

В крепости в разведочных целях было заложено пять небольших шурфов-микрораскопов. С их помощью предполагалось найти хотя бы один островок древнейших культурных напластований, не уничтоженных поздней застройкой. Обнаружив таковой, мы получили бы возможность по сохранившимся археологическим остаткам более или менее точно указать на время основания города.

Шурфовка показала, насколько бурно развивался город в XVII—XIX веках. Создавалось впечатление, что все мало-мальски амбициозные жители Шуи считали делом чести побороться за право застройки в историческом центре, именно в крепости – настолько мощными и перемешанными были вышележащие культурные напластования в шурфах! Наследие же XIV—XVI веков оказалось куда менее заметным: там, где древнейший культурный слой всё-таки сохранился, он был тонким, малонасыщенным, маловыразительным. Для археолога в подобных случаях чаще всего информатором становится керамическая посуда, которую в разные времена и производили по-разному. Были, например, в Шуе времена, когда посуду изготавливали на медленно вращавшемся ручном гончарном круге, но затем стали делать на быстром круге и, естественно, она становилась изящнее, тоньше и, например, без таких добавок в глину, как толчёный камень или крупнозернистый песок. Как раз керамика, изобилие поздней и немногие экземпляры ранней, более древней, послужила основой для некоторых выводов, которые, при этом, не вступили в противоречие с историческими источниками иного рода [9].

Дошедшие до нас очертания Шуйской крепости не позволяют характеризовать её как очень древнюю. Это не мысовое городище домонгольских времён, как в Москве, Суздале или близлежащем Плёсе. Цитадель построена по фортификационным правилам той эпохи, когда в военное дело стала активно внедряться артиллерия. В этом отношении она близка соседним – Лухской и Кинешемской [10]. Как это ни покажется удивительным сегодня, но только в те времена, в XIV—XVI веках, началось и завершилось реальное государственное освоение территории бассейна Тезы. Это было сделано не владимиро-суздальскими князьями, но только московскими, для которых поначалу упомянутые земли также ещё оставались окраинными, находились на «казанской украине». Они, к тому же, рассматривались как своеобразный государственный резерв и отдавались за службу знатным военным-профессионалам, военачальникам, младшим князьям, которые в случае необходимости в помощь великокняжеской власти могли собирать, обучать и содержать своё небольшое войско.

В такой ситуации оказались потомки Семёна Дмитриевича Нижегородского, изгнанного с престола Василием Дмитриевичем Московским. Они получили земли на Тезе и, безусловно, позаботились о создании своего вотчинного центра, выбрав, по своему усмотрению, для строительства крепости стратегически удобное место, защищённое рекой и болотной топью. Впрочем, не исключено, что земли на Тезе были князьям не дарованы, а уже оставлены (как ранее освоенные родовые), но на условиях службы центральной власти. И тогда становится понятным, почему в «Списке градов русских», составленных новгородскими купцами в конце XV века, рядом с Плёсом и Юрьевцем уже стоит некий градок «Шюмскый». На наш взгляд, в перечне может упоминаться именно городок князей Шуйских (частновладельческий «шуйский городок»), основанный ими, возможно, незадолго до составления «Списка», – а оттого и название нового для составителей городка оказалось неточным, несколько искажённым.

Уже в XV веке Шуйские князья были известны, сильны и выступали, в частности, в роли новгородских наместников великого московского князя (Василий Васильевич Шуйский Гребенко, 1471 г.) [11]. Но при этом их вотчинный центр упорно не упоминался в летописях, оставаясь заурядным частновладельческим городом. В государственных интересах он стал использоваться лишь ближе к середине XVI века, когда и центральная власть окрепла, и чётко обозначилась линия пограничных городов «казанской украины», где в периоды военных обострений стояли русские полки. Шуя стала пограничным городом, как таковая она и попала впервые на страницы летописи в 1537 г., а затем упоминалась в 1541 и 1543 гг. [12].

Военные годы XVI века не оставили заметного следа в культурных напластованиях Шуйской крепости. Они и не могли оставить: там, где нужно было размещать большие воинские подразделения, не велась активная хозяйственная деятельность и, видимо, отсутствовали какие-либо иные постройки, кроме осадных дворов. А потому и скупые археологические данные могут быть достаточно красноречивыми. Впрочем, археологические тайны Шуйской земли ещё только начинают открываться…

Примечания

1. Травкин П.Н. Раскопки Клочковского городища в 2003 году // Историко-культурный и природный потенциал Шуйского края. Шуя, 2004. С. 23.

2. Археологическая карта России: Ивановская область. Сост. К.И. Комаров. М., 1993. С. 20.

3.  Крайнов Д.А., Хотинский Н.А. Хронология, периодизация и палеогеография первобытных племен центра Русской равнины в голоцене // Археология и палеогеография мезолита и неолита Русской равнины. М., 1984. С. 118—119.

4. Травкин П.Н. Древний костюм Ивановского края. Раннее средневековье. Иваново, 1999.

5. Несмиян О.А., Несмиян В.Г. Предварительные итоги исследования Клочковского селища-2 // Шуйская археологическая экспедиция: поиски и находки. Шуя, 2008. С. 10—40.

6. Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати в Восточную и Центральную Европу (1131—1153). М., 1971.

7. Ерофеева Е.Н. Курганный могильник у д. Семухино на р. Тезе // Восточная Европа в эпоху камня и бронзы. М., 1976. С. 216—225.

8. Башенькин А.Н., Васенина М.Г. Усть-Бельский археологический комплекс на р. Кобоже. Итоги исследований 1985—2002 гг. // Археология: история и перспективы. Ярославль, 2003.

9. Своё веское слово в определении возраста крепости скажут, безусловно, масштабные раскопки в крепости, уже начатые шуйской экспедицией.

10. Вероятно, все три крепости в последний раз были модернизированы или созданы заново по единой программе, в связи с укреплением границ русского государства со стороны Казанского ханства.

11. Малый энциклопедический словарь. СПб., 1909.

12. Каргалов В.В. На степной границе. М., 1974.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер