константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

А.Ю. Романов (г. Иваново) «ГОЛОС НАШ – ВЕКАМ ЗАВЕТ…» К истории отношений К. Бальмонта и В. Брюсова (1900–1910 гг.): рецепции современников

А.Ю. Романов (г. Иваново)
«ГОЛОС НАШ – ВЕКАМ ЗАВЕТ…»
К истории отношений К. Бальмонта и В. Брюсова (1900–1910 гг.): рецепции современников

«И плыли они без конца, без конца,
Во мраке, но с жадностью света…»
К. Бальмонт (Горящие здания,1900).

В различного вида литературоведческих опусах при характеристике поэзии начала ХХ века стало уже общим местом сопоставление творческих связей двух знаковых фигур – К. Бальмонта и В. Брюсова, их «дружбы-вражды», когда стиль подобных «спутанно-ссорных отношений», как и сама «глухая музыка эпохи», – «всё передаёт мироощущение на грани серьёзного и игры, случайного и неизбежного, добра и зла, свободы и неволи» [1]. При этом исследователи, как правило, акцентируют внимание преимущественно на внешних проявлениях этого стиля, обращаясь лишь к оценочным характеристикам, даваемым Брюсовым своему «другу и брату» [2]. Однако не менее существенными и важными, на наш взгляд, являются и отзывы современников, их отклики на те или иные «повороты» в жизни и творчестве этих признанных вождей русского символизма.

Начавшиеся в сентябре 1894 г. как дружеские, отношения Брюсова и Бальмонта за четверть века эпистолярного (вплоть до 1918 г.) и личного общения кардинально менялись, как революционно изменчивым было и само время, их литературное окружение и общественное восприятие «новой поэзии», ими представляемой. Отзвуки этих рецепций присутствуют не только в переписке самих поэтов (как замечено Е. Коншиной, она «очень ярко демонстрирует декадентскую беззастенчивость высказываний, которую позволяли себе оба корифея этого направления» [3]), но и в многочисленных рецензиях и статьях, в мемуаристике современников, порой дополняя или исключая друг друга. И здесь важно подчеркнуть: даже при всей субъективности, эти свидетельства, собранные вместе, всё-таки дают исчерпывающее представление о динамике в характере отношений того и другого поэта, коренных особенностях и различиях в их творчестве. К примеру, в главе о Брюсове (в книге «Некрополь») В. Ф. Ходасевич верно определяет амбициозность устремлений героя: «Бальмонт, Сологуб, Блок были гораздо менее литературными, чем Брюсов. К тому же, никого из них не заботил так остро вопрос о занимаемом месте в литературе. Брюсову же хотелось создать “движение” и стать во главе его» [4]. Тэффи в очерке «Бальмонт» (1955 г.) вспоминает, напротив, о том, что «Бальмонт был наш поэт, поэт нашего поколения. Он – наша эпоха. К нему перешли мы после классиков, со школьной скамьи. Он удивил и восхитил нас своим “перезвоном хрустальных созвучий”, которые влились в душу с первым весенним счастьем.

Теперь некоторым начинает казаться, что не так уж велик был вклад бальмонтовского дара в русскую литературу. Но так всегда и бывает. Когда рассеется угар влюблённости, человек с удивлением спрашивает себя: “Ну чего я так бесновался?” А Россия была именно влюблена в Бальмонта. Все, от светских салонов до глухого городка где-нибудь в Могилёвской губернии, знали Бальмонта. Его читали, декламировали и пели с эстрады. Кавалеры нашёптывали его слова своим дамам, гимназистки переписывали в тетрадки…». И далее она пишет: «Бальмонта часто сравнивали с Брюсовым. И всегда приходили к выводу, что Бальмонт истинный, вдохновенный поэт, а Брюсов стихи высиживает, вымучивает. Бальмонт творит, Брюсов работает. Не думаю, – заключает Тэффи, – чтобы такое мнение было безупречно верно. Но дело в том, что Бальмонта любили, а к Брюсову относились холодно…» [5].

Сегодня трудно не согласиться с Е. А. Андреевой: действительно, «оба они принадлежали к молодому поколению, к новым людям. Оба волевые, с ярко выраженными индивидуальностями, они влияли друг на друга, но ни один не подчинялся другому. У обоих было неудержимое желание проявлять себя, свою личность. Бальмонт это делал непосредственнее и смелее. У Брюсова его “дерзания” были более надуманны и выходили и в жизни, и в творчестве как-то искусственно» [6], а вся «история их отношений – это история взаимного притяжения и отталкивания и неизменного признания значительности вклада в русскую поэзию, сделанного другим» [7]. Напомним и высказывание самого Брюсова: в одной из статей, говоря о 1890-х годах, он подчёркивает: «то было время, когда над русской поэзией всходило солнце поэзии Бальмонта. В ярких лучах этого восхода затерялись едва ли не все другие светила. Душами всех, кто действительно любил поэзию, овладел Бальмонт и всех влюбил в свой звонко-певучий стих…» [8]

Не имея возможности в рамках статьи подробно остановиться на вопросе об эпистолярном отражении «дружбы-соперничества» Бальмонта и Брюсова, всё же выделим основные моменты этой 25-летней (и такой весьма внушительной по объему) части их «общего» творческого наследия. Она достаточно полно раскрывает «их сложные отношения, их взаимное тяготение и отталкивание», позволяет добавить «немало существенных черт к характеристике человеческого и литературного облика» [9] обоих мэтров, обнажая все оттенки в их настроениях, все эмоциональные всплески, отсутствующие в газетно-журнальных рецензиях и статьях. Более того, мы полагаем, что в общем массиве уже опубликованных (170) писем можно (разумеется, условно) выделить 4 периода, согласующиеся с традиционной схемой драматического произведения из 4-х актов (экспозиция и завязка, развитие действия и кульминация, развязка). Если первый период (1894–1900 гг.) включает 47 писем (43 – Брюсова и 4 – Бальмонта), то второй (1901–1905 гг.) и третий (1906–1910 гг.) дают уже иные цифры: из 112 писем только 7 написаны Брюсовым, а 105 – Бальмонтом; при этом «пиковыми» оказываются годы 1902 (соответственно, 2 и 38), 1903 (14 – от Бальмонта) и 1909 (1 и 13). Наконец, последний, 4-й период (1911–1918 гг.) свидетельствует о явном охлаждении в отношениях: всего 11 писем (1 и 10), с полным отсутствием посланий в 1914-м и 1917 гг.

Не уступают в стилевом многообразии, в своей значимости и корреспонденции современников, внося дополнительные штрихи в мозаично-пёструю картину «дружбы-вражды». Откликаясь на сборник Бальмонта «В безбрежности», П. П. Перцов пишет В. Брюсову (18 января 1896 г.): «Я едва заставил себя просмотреть эту холодную и надутую книгу. У него есть некоторый талант, но он понятия не имеет, что такое поэзия» (ЛН. 98–I, 119). Позднее, в своей книге воспоминаний, он цитирует и восторженное письмо Брюсова (от 19 июня того же года): «…с недавних пор у нас начала образовываться школа в поэзии. О, как этому можно радоваться! <…> Я готов радоваться всем сердцем. <…> я говорю о школе Бальмонта <…> образования такой школы давно можно было ожидать: Бальмонт – наиболее определённый из современных поэтов» [10]. Но буквально через месяц, 28 июля, в письме к В. К. Станюковичу Брюсов признаётся: «Последний год, который я прожил, – 95/96, – был чуть ли не самым жалким годом моей жизни. <…> Я был до такой степени унижен, забит, загнан, – что потерял всякую веру в себя, стыдился своих стихов и, прочтя Бальмонта, сказал сам себе “да! вот поэзия!” Потом, немного оправившись, я решился по крайней мере не показывать другим своего состояния…» (ЛН. 85,  742–743). И уже через год, ознакомившись в августовском (1897 г.) номере «Северного вестника» с изложением лекций Бальмонта о русской литературе, прочитанных в Оксфорде, он, сухо обращаясь к собрату-поэту, констатирует: «почти ни с чем не согласен, хотя всё очень красиво. Это, конечно, не критика, а поэтические картинки, более или менее полно передающие характер отдельных поэтов. Мне теперь чужды некоторые из Ваших приёмов…» (ЛН. 98–I, 96; курсив наш. – А. Р.).

…Сменив восторженную радость первых лет знакомства, это «неприятие» вполне ощутимо проступает и в дневниковой записи Брюсова (март 1899): на ужине у К. К. Случевского, в компании Льдова, Сологуба, Шуфа, Черниговца, Фидлера, Мережковского, Лихачёва, Коринфского и Грибовского, он и Бальмонт участвовали в поэтическом состязании – кто-то предложил «писать экспромт на тему: “Весна”. Писали, хотя и плачевно. Бальмонт написал и прочёл злобные строки, яростно глядя на всех присутствующих:

Я был среди толпы бессмысленных людей.
Пустые, пошлые… и это ли поэты!
И я подобен им… и т. д.» [11]

В первой половине того же марта он обращается к Бальмонту: «Друг мой! Знаю, что Вы близко. И если бы год странствия пришёл, он прожёг бы душу до дна, открыл бы ей и всю ненависть и всю возможную силу. Знаю или, вернее, угадываю “шорох приближения”, ибо всё жизненное только угадываю. Не живу никогда, не дышу мгновением. А после, его вспоминая, постигну. Всё – в воображении и в мечте. Но Вам старый гомеровский завет: νάρσει – мужайся» (ЛН. 98–1, 108). Отметим: отчётливей начинают звучать ноты отчуждённости и противостояния, свидетельствуя об осложнении отношений к лету 1899 г. [12], когда во время нечастых личных встреч возобновлялись их словесные «пикировки». Сам Бальмонт, вспоминая через десяток лет (в очерке «Пьяность солнца», 1908) об этом периоде, назовёт и мотивы: «чтобы поиграть рапирами слов и кинжалами понятий, блеснуть, проблистать, переблестеть, завлечь, усмехнуться, уйти»…

«Прямым отзвуком ожесточившихся споров, взаимных упрёков и словесных ристалищ» (ЛН. 98–I, 111) станет написанный в конце августа – начале сентября известный сонет Брюсова «К портрету К. Д. Бальмонта» («Угрюмый облик, каторжника взор…»); почти сразу же вслед ему он вносит дополнительные штрихи, записывая совершенно иные строки, обращённые к «другу и брату»:

Я люблю в твоих стихах
Смутный сумрак, жадный страх,
Вспышки всемогущих слов
И тяжёлый стук оков… (III, 257)

– и тем как бы пытаясь уверить его в своём неизменно дружеском расположении…

Ревниво-завистливое, им самим обозначенное как «чуждость», чувство временами то затухает, то возгорается с новой силой ещё и потому, что их имена, постоянно соседствуя в критических обзорах и рецензиях, сохраняют «алфавитный порядок», как и на обложке совместного сборника «Книга раздумий» (1900 г.): К. Д. Бальмонт, Валерий Брюсов, Модест Дурнов, Ив. Коневский. «Все четверо поэтов раздумывают так похоже друг на друга, что весьма трудно различать, где кончает раздумывать г. Бальмонт и начинает Валерий Брюсов», – откликнется в своём «литературном альбоме» Old Gentleman [А. Амфитеатров] (Россия. 1900. 24 марта. № 328. С. 2). Но особенно обидным мог показаться Брюсову выпад безымянного рецензента, заявившего напрямик, будто бы «небольшая книжка “Раздумий” совсем не крупное явление, вошедшие в неё стихотворения не принадлежат к лучшим образчикам нашей “новой” поэзии. <…> Г. Бальмонт назвал свои раздумия “Лирикой мысли и символикой настроений”. Лирика мысли здесь есть, есть иногда и красивые стихи, и оригинальные образы, ещё раз подтверждающие то, что у г. Бальмонта есть талант, но нет здесь одного: той сильной и тонкой красоты поэзии, которая глубоко врезает слово в душу, захватывает, увлекает и навсегда остаётся в памяти. Есть и настроение. Оно непонятно, но не потому, что слишком субъективно, а потому, что выражено бледно, слабо, отягчено ненужной сутолокой слов, не повинующихся поэту», и этот горький упрёк можно «сделать всем четырём авторам, усиливая его ещё тем, что талант их меньше таланта г. Бальмонта, виртуозность стиха тоже, а притязания – больше» (Русская мысль. 1900. Кн. VII. С. 241—242).

…К весне 1900 года относятся и воспоминания В. К. Станюковича: «Бывая у Брюсовых, я встречался у него с новыми поэтами. Очень поразил меня златокудрый молодой Бальмонт. Он не говорил, а распевал. Он утверждал, что тот не поэт, кто не творит непрерывно. Поэт, по его мнению, не мог писать менее пяти стихотворений в день. Он непрерывно переходил на пение своих стихов. Солнце из окна золотило его кудри. Его так переполняло вино песни, что он не замечал других и лишь минутами снисходил к ним. И этот образ поющей птицы живёт до сих пор у меня в памяти со старыми напевами его стихов» (ЛН. Т. 85. С. 749). А в июне, когда в журнале «Жизнь» появились три стихотворения «златокудрого» поэта: «Ведьма», «Родник», «Придорожные травы», посвященные М. Горькому, тот спрашивает в письме И. А. Бунина: «А что Вы скажете о стихах Бальмонта? Мне, грешному, “Ведьма” очень понравилась. Знай я, где он живёт, – поблагодарил бы поэта за внимание, ей-богу, очень для меня лестное. Ваш брат, поэт, – аристократ, и Ваша похвала всегда дороже всякой критики и всякой публики и т. д.». [13]

В литературном обозрении «Культ красоты» (о лекции проф. Н. Котляревского в «Тифлисском кружке») анонимный автор, припомнив пресловутую брюсовскую строчку, пророчествует: «Культ красоты доступен только талантливым людям. <…> Ни одного таланта не было среди наших декадентов, которые едва ли имеют право даже так и называться. <…> Правда, одного из лучших наших поэтов – Бальмонта причисляют к декадентам. Стихи его прекрасны, гармоничны и его ожидает большое будущее. Но Бальмонт только носит декадентский костюм – как Байронический плащ носил Пушкин. Мода пройдёт – и “бледные ноги” будут прикрыты, а стихи Бальмонта останутся, потому что прекрасное остаётся, помимо временной принадлежности к тем или другим значкам» (Ежемесячные сочинения. 1900. № 7. С. 232).

Новой «шпилькой», полагаем, явилась и статья некоего Эно «Наши молодые поэты: Краткие характеристики», где в числе прочих (Н. Минский, Д. Мережковский, С. Фруг, М. Лохвицкая, Д. Ратгауз, К. Льдов, К. Фофанов) о Бальмонте как самостоятельном поэте, «достигшем известности прекрасными переводами из Шелли», сказано: ударившись «в начале своей деятельности в декадентство, от которого, кажется, он теперь отрёкся и пишет общечеловеческим языком об общечеловеческих вещах»; о Брюсове нет и словечка (см.: Известия кн. маг. Т-ва М. О. Вольф. № 10–11. С. 130).

Впрочем, не менее «сдержанными» были критики, чьи похвалы «досаждали» и Бальмонту; когда же речь заходила о том или ином коллективном сборнике, они порой и вовсе умалчивали о его присутствии, в чём легко убедиться, обратившись к отзывам – к примеру, на альманах «Северные цветы» (1901). В нём, если верить анонимному рецензенту, «современная поэзия представлена целым рядом имён, принадлежащих преимущественно литературной молодёжи. Среди них весьма недурны стихотворения гг. Фофанова, Сологуба, Брюсова, Балтрушайтиса» (Русский вестник. 1901. Т. 273. № 5. С. 212–213). А стихи в сборнике «Корабли» (1907), по мнению критика Б. С. [Б. А. Садовский], «за исключением нескольких стихотворений Валерия Брюсова, Сологуба, Блока и Андрея Белого, не возвышаются над уровнем серой посредственности. Главный их недостаток – отсутствие искренности и простоты» (Русская мысль. 1907. Кн. X. Отд. II. С. 195).

О своём несогласии с односторонне-отрицательным отношением критиков к сочинениям «талантливого и странного поэта» Бальмонта вдруг заявил М. Горький (Нижегородский листок. 1900. 14 нояб. № 313. С. 2) [14]. В целом поддерживая книгу «Горящие здания», он всё же отметил: «размеры и общественное значение его таланта трудно понять ввиду крайней туманности мышления г. Бальмонта и странного, быть может, искусственного стремления к символизации», хотя «у г. Бальмонта есть простые, красивые и сильные стихи, позволяющие до некоторой степени уловить и угадать его настроение»…

К этому времени, на почве начавшегося расхождения в литературных взглядах и позициях, в дружбе поэта-«огнепоклонника» и его «холодного брата», «дорогого Валерия», разлад обозначился весьма чётко, о чём Брюсов сообщает А. А. Шестёркиной: «Шатались с Бальмонтом по ресторанам и… ссорились» (ЛН. 85, 627), а также делает запись в Дневнике: «С Бальмонтом всё время были очень недружественны. Ему не нравились мои новые стихи, мне его. Доходило до прямых сцен и до злобных слов» [15]. О поэзии же самого В. Брюсова (в неподписанной рецензии П. Якубовича <1> на книгу «Tertia vigilia») говорилось, что она-де «лишена всякого человеческого содержания и вся состоит из подражаний М.-Х. Эредиа и Бальмонту. Увлечение последним особенно бьёт в глаза. В одном отношении г. Брюсову далеко до своего образца – в красоте стиха» (Русское богатство. 1901. № 3. Отд. II. С. 30).

…Прежде всегда негативное, неожиданно меняется мнение П. П. Перцова о бальмонтовских книгах – и он с удивлением пишет Брюсову (4 января 1901 г.): «Читаю здесь на досуге “Горящие здания” и (incredibile dictu <2>) становлюсь поклонником Бальмонта!! Кто бы подумал!», но 7 апреля вновь укоризненно вздыхает: «Ведь как и что хотите, а бальмонтовский перезвон рифм и перелив звуков (из пустого в порожнее) Фета и Тютчева не заменит. “Нет того виду”. А ведь Бальмонт все-таки “глава”» (ЛН. 98–I, 119; последнее слово, усиленное этим всё-таки, – явный камушек в огород адресата). Позже, в ответах на анкету, где предлагалось назвать десять величайших современников, в группу поэтов-декадентов попали (внимание на порядок имён!) Бальмонт, Белый, Мережковский и Брюсов (Новости дня. 1903. 17 апр. № 7133. С. 3); в статье А. М. Ловягина, отозвавшегося о книге «Urbi et Orbi», чёрным по белому так и написано: «По силе таланта В. Брюсов значительно ниже К. Бальмонта, которого мы и считаем самым крупным из современных лирических поэтов» (Литературный вестник. 1904. Т. VII. Кн. 1. С. 85).

…В конце января – начале февраля 1902 г., сообщая Бальмонту о предполагаемом издании «богословско-литературного» журнала «Новый Путь», Брюсов пишет (по просьбе П. Перцова): «Мне поручено просить у Вас всего – много стихов, статей, переводов, заметок – всего, что есть и что сможет стать сущим. <…> Распоряжаться и деспотствовать будет Мережковский, который Вас славит очень» – и неожиданно появляются скобки, за которыми в тексте проступает едва скрываемая зависть, полная сарказма: «[Вообще, вдруг и сразу, все узнали, что “несмотря ни на что” Вы первый поэт (т. е. “первый” в наши дни), и Мережковский, и этот Перцов (бывший очень Вашим гонителем), и здешние либералы, и здешние консерваторы. Есть поэт Lolo из “Новостей дня”. Он выпустил (осенью ещё) какой-то сборник, где стихи. Ему в похвалу писали, что в иных вещах он достигает “почти бальмонтовской звучности и красоты стиха”]» (ЛН. 98–1, 117).

Откликаясь на этот призыв к сотрудничеству, Бальмонт пишет 15 февраля: «Да, я верю только в себя и в Вас. Я знаю, что мы останемся всегда такими же, где бы мы ни были. Мы будем молодыми и неземными – годы, десятки лет, века. Все другие, кроме нас двоих, так жалко делаются людьми при первой же возможности, и даже не дожидаясь её, стареют, забывают блеск своих глаз и прежних слов своих. Мелкота. Дрянь. Сволочь. Я никогда так не убеждался в жалкой хрупкости земных душ, как теперь, когда я посмел пожелать ещё бульшего, чем моё прежнее, и, пожелавши, увидел тотчас, что Судьба со мной. <…> А эти петербургские мудрецы и валькирии… Представляю себе Ваши впечатления. Все эти эпилептические, печёночные, желудочные и чахоточные философы, пророки и канатные плясуны – поистине жалости достойны. Не знаю, когда их выметет мороз, как нечисть» (ЛН. 98–1, 120121).

…Ответом на бальмонтовское стихотворение «Воля» (из кн. «Будем как Солнце»), посвящённое Брюсову, стало брюсовское «Вечно вольный, вечно юный…». 31 августа 1902 г. Бальмонт пишет ему из Оксфорда: «Ваше стихотворение ко мне прекрасно, и я желал бы быть таким, каким Вы меня в нём рисуете, но это, к сожалению, не я. <…> Я мог бы быть таким, если бы моя внешняя жизнь не сложилась так неудачно и если бы я не был “гражданином” столь мучительной страны, как Россия…» (там же, 61).

А между тем, за время отсутствия «странствующего поэта», в столице случилось немало перемен. Борьба сторонников «нового искусства», группирующихся вокруг издательств «Скорпион» и «Гриф», была разгорячённой. «Я и Бальмонт, – пишет в Дневнике Брюсов, – были впереди, как “маститые” (так нас называли газеты), а за нами целая гурьба юношей, жаждущих славы, юных декадентов: Гофман, Рославлёв, три Койранских, Шик, Соколов, Хесин… ещё М. Волошин и Бугаев…» (там же, 62). И репортажный фельетон «Люди четвертого измерения: (Вечер смеха и забавыДяди Гиляя [В. А. Гиляровский] детально зафиксировал происходящее на одном из «вторников» Литературно-художественного кружка, где происходила очередная «баталия»: «Налево сели гг. К. Д. Бальмонт и В. Я. Брюсов – солидные, серьёзные…»; далее – о прениях после доклада С. В. Потресова: «…И теперь я не говорю ни слова ни о К. Д. Бальмонте, ни о В. Я. Брюсове. Но мне их жаль в их последователях, в этих именуемых людьми, которые пыжатся, чтобы показаться заметными, чтоб чем-нибудь выделиться…» (Русское слово. 1903. 20 марта. № 78. С. 2—3).

Участниками «вторника», разумеется, были и младосимволисты – тот самый сложившийся вокруг Андрея Белого кружок «аргонавтов» (последователей религиозно-мистической философии Вл. Соловьёва), которые привлекли внимание Брюсова, даже пригласившего наиболее одарённых в альманах «Северные цветы». Бальмонт же, работая летом 1903 г. в эстонском курортном местечке Меррекюль, на берегу Балтийского моря, над новым сборником «Только любовь», отнёсся ревниво к новым литературным дружбам оставшегося в Москве «друга и брата». Выражая своё негодование, он пишет ему нелепо-странное: «Неверный, ты наказан будешь мной…». – И «дух земной», «неверный» Валерий не замедлил с ответом, где «воспользовался и известным мифологическим мотивом, и символикой пушкинского “Ариона”, и одной из эмблем современной литературной жизни, чтобы продолжить мысль своего предыдущего послания “К.Д. Бальмонту” 1902 г.» (см.: ЛН. 98–1, 6263):

Ему же

Нет, мой лучший брат, не прав ты:
Я тебя не разлюблю!
Мы плывём, как аргонавты,
Душу вверив кораблю.

Все мы в деле: у кормила,
Там, где парус, где весло.
Пыль пучины окропила
Наше влажное чело (I, 349)

В связи с этим необычным обращением хотим привести фрагмент воспоминаний жены и помощницы владельца издательства «Гриф» С. А. Соколова (Кречетова), хозяйки литературного салона и самой подававшей творческие надежды – Н. И. Петровской, где она, весьма однозначно выражая свои симпатии к Брюсову, в специальной главе «Аргонавты» описывает «большой пышный вечер» в доме А. Белого, когда чествовали приехавшего в столицу А. Блока: «Брюсов, сам Блок, Бальмонт, Эллис читали стихи за чайным столом, за ужином. Но не богемный, а чисто светский характер носил этот вечер. <…> сковались крепкие звенья той цепи, что связала потом в трагические узлы судьбу и жизнь некоторых присутствующих. Но только молодые сотрудники “Грифа” и аргонавты смотрели на Блока, восторженно ловя его каждое слово. Бальмонт, как всегда слишком занятый собой и уже с лёгкими признаками наступающего “одержанья”, был с Блоком почти высокомерен, Брюсов преувеличенно оживлённо, но почему-то крайне сухо, говорил с ним о его книге, о стихах, о “Скорпионе” и т. п.» (ЛН. 85, 779780).

Названный ею в числе других поэт и переводчик Эллис [Л. Л. Кобылинский], ставший позднее (1907—1909 гг.) сотрудником «Весов», теоретиком символизма и одним из основателей издательства «Мусагет», также входил в кружок младосимволистов, называя их «аргонавтами». И вот какое объяснение, расширяющее рамки этой условной характеристики, находим у А. Ханзена-Лёве: «Символисты, – пишет он, – видят в самих себе новых аргонавтов, устремляющихся к золотому руну. С одной стороны, они плывут на корабле (как кормщики), с другой – они сами суть корабль, держащий путь через море и штормы жизни» [16], что вполне соответствует смыслу брюсовского текста…

Радостно отметив, что «неунывающее» издательство «Скорпион» «каждую весну преподносит московской публике сборник декадентских вдохновений в стихах и прозе, под общим громким заглавием – “Северные цветы”», где наличествует «вся старая гвардия, украшавшая первый альманах (гг. Бальмонт, Валерий Брюсов, Балтрушайтис, Сологуб, А. Добролюбов, Розанов, г-жа Гиппиус)», П. Якубович, с присущей ему одному из всей критиканствующей братии безоглядной «лёгкостью в мыслях», рубит с плеча: «…что касается нечеловеческих страстей и дьявольских хотений, то, если верить поэтам “Скорпиона”, ими в настоящее время хоть пруд пруди! На тему “Я хочу, я хочу быть порочным” немало написано и в разбираемой книге. “Чувства личности” в ней хоть отбавляй – одна только беда: поэзии нет ни на грош… “Застыв на последней черте” нелепых подражаний иностранным образцам, объявив беспощадную войну не только здравому смыслу, но и родной грамматике и законам просодии (благодаря чему “стихи” можно печь, как блины) сам г. Бальмонт окончательно развёл водою свой маленький талантик и совершенно сравнялся с Брюсовыми, Добролюбовыми и другими графоманами» (Русское богатство. 1903. № 6. Отд. II. С. 1—4).

Уверенно можно сказать, что и сами критики «совершенно сравнялись» в своем безудержном поношении представителей «новой поэзии», ставя «всякое лыко в строку» и то и дело сокрушаясь: «Увы, печать проклятия, банальности лежит и на самых даровитых, “старых” декадентских писателях там, где они только декаденты, не ломаются, не меняются, прыгают <3> на истоптанных местах. Много её, утомительной, и у обоих “магов”, у Бальмонта и у Валерия Брюсова, коренного московского декадента <…>. Бальмонт ещё более ровен, он поёт “wie der Vogel” [как птица], с большой приятностью, порой увеселяя, а порою укачивая, убаюкивая читателя…» (и далее – пародийный перепев бальмонтовского «Ветра»: «Валерий, Валерий, Валерий, Валерий…») [17].

«О новой, более определённой», с точки зрения А. Измайлова, «фазе декадентства» читаем в его заметках о книге стихов В. Брюсова «Urbi et оrbi»: «Два-три последние года сделали многое для уяснения внутренней сути нашего литературного декадентства», когда «совершенно определилась участь выдающегося по силе и музыкальности стиха поэта Бальмонта, окончательно ушедшего в новый лагерь и уже успевшего приобрести титул “главы российских декадентов”, – титул, который звучал бы недурно, если бы новое литературное подворье включало людей более значительных дарований и если бы приматство в их среде могло бы быть лестным…» (Новая иллюстрация. 1903. № 47. 26 нояб. С. 374–376).

Обратившись (уже в который раз?!) к оценке творчества Бальмонта, записной обозреватель «толстых» столичных журналов находит, по счастью, целых два «жемчужных зерна», оставленных В. Брюсовым (Мир искусства. 1903. № 7–8. С. 29–36) и Ф. Батюшковым (Мир Божий. 1903. № 10. С. 14–21), и, в частности, цитирует высокое мнение Брюсова, который «справедливо замечает, что ближайший и единственный преемник Тютчева и Фета – Бальмонт. Равных Бальмонту в искусстве стиха в русской литературе не было и нет. Там, где другим виделся предел, Бальмонт открыл беспредельность. Но ему плохо удаётся, когда он пытается перенять у других некоторые особенности нового так называемого “свободного” стиха. Тогда стихи его теряют всю прелесть бальмонтовского напева. Слава Богу, однако, что Бальмонт только тогда Бальмонт, когда пишет в строгих размерах, правильно чередуя строфы и рифмы, следуя всем условностям, выработанным за два века нашего стихотворства» (Беседа. 1903. № 11. C. 805; курсив наш. – А. Р.). Кстати, той же осенью (1903 г.), возможно, происходил и разговор, припоминаемый много лет спустя Б. А. Садовским. На его замечание, какая, однако, масса не понимает Бальмонта, Брюсов ответил: «Да, над ним многие смеются, но что же из этого? Не всем дана способность оценить искусство. Лично я считаю Бальмонта одним из величайших поэтов наших дней, но не могу я ходить по гостиным и читать всем “Будем как солнце”. Не понимают – тем хуже для них…» [18]

Казалось бы, о каком «непонимании» речь, когда, например, Н. Ашешов пишет о Бальмонте, решительно ничего не замалчивая: «Талант он яркий, крупный, оригинальный. Стих его блестящ, музыкален, лёгок, иногда полон аромата настоящей поэзии. Но его губила, губит и, по-видимому, теперь окончательно сгубит непобедимая страсть к оригинальничанью, быстро вытеснившая органическую способность таланта к оригинальному, влеченье к внешней, условной и манерной позе, к поискам неведомых чудес мистики, новых ощущений и настроений, неестественных положений, новаторских форм стиля и т. п.»? Однако, начав якобы «за здравие» и обратившись далее к статье Брюсова из «Мира искусства», где поэт в одночасье провозглашён «современным гением, затмившим славу Пушкина, и апостолом нового подъёма», «непонятливый» критик вещает: «Г. Брюсов, конечно, поступил по-товарищески. С г. Бальмонтом он, по-видимому, в весьма приятельских отношениях находится, недаром автор “Будем как солнце” посвятил эту книгу, “сотканную из лучей”, между прочим, и “брату моих мечтаний, поэту и волхву Валерию Брюсову”. Брат, поэт и волхв, в свою очередь, отблагодарил товарища,  как кукушка петуха, восторженным гимном в честь его гения. Приятели обменялись комплиментами и остались, по-видимому, в гордом одиночестве…» – и с завидным упорством повторяет много раз звучавшие «заупокойные» обвинения: «Того же подъёма, который теперь действительно переживается, поэты “нового слова и настроений” не знают да и, по существу своего “духа”, знать не могут. Всё общественное весьма далеко от них. Они – гордые индивидуалисты, с презрением глядящие на людей и с восторгом – на себя и на внешнюю природу» (Образование. 1904. № 2. Отд. III. С. 112—113). [19]

…Когда в 1905 году «хлынула революция», Брюсов, по словам К. Чуковского, «единственный из всех русских поэтов, встретил её, не изменяя самому себе <…> А г. Рукавишников с “Вечной памятью”, г. Фёдоров с “невежественно-лисьими жандармами”, г. Бальмонт со “Змеем-капиталом” <…> – всё это люди посторонние» (Свобода и жизнь. 1906. 30 окт. (12 нояб.). № 10. С. 2).

Надо сказать, что и критики при этом, «не изменяя самим себе», наперебой заговорили об «эротическом элементе» в поэзии как одном из проявлений всеобщего падения нравов: мол, именно «на почве полового пресыщения и общей скудости жизни и развивается “хладный разврат” г. Брюсова и “блаженно-извращённые наслаждения” г. Бальмонта, Сологуба и проч.» [20]. Через пару лет тот же Чуковский, более конкретно, по-ученически препарируя стихи Брюсова о “страсти” (из книги «Stephanos», 1906), посоветует в статье «Бегство от себя»: «Поставьте рядом с ними стихи Бальмонта, на ту же тему, и они покажутся вам невыносимо вульгарными и плоскими – каким-то юнкерством и хлестаковщиной одновременно:

Хочу я зноя атласной груди,
Мы два желанья в одно сольём.
Уйдите, боги! Уйдите люди!
Мне сладко с нею побыть вдвоём!

<…> В то время, как бальмонтовское стихотворение [«Хочу»] по существу своему выражается глаголами (“хочу”, “уйдите”, “сольём”), брюсовские, опять-таки по существу своему, выражаются прилагательными: страсть – мучительна, трагична, неотвратима и т. д.» (Нева. 1908. № 44. Стб. 1264, 1265).

...Особо подчеркнём: рецензиями Брюсова были встречены все книги Бальмонта, вышедшие в 1905—1910 гг.: «Фейные сказки», «Стихотворения», «Злые чары», «Жар-Птица», «Зелёный вертоград» (подпись: В. Б.), «Зовы древности» (подпись: М. П.), «Хоровод времён». Анализируя зачины как этих, так и других его отзывов, современный критик приводит ряд убедительных примеров: «Недостаток поэзии г. Чулкова – что она мучительно напоминает творчество К. Бальмонта»; «В длинном списке книг, которые за последние годы К. Бальмонт так часто (не слишком ли часто?) венчает своим именем, – “Фейные сказки” будут отмечены золотыми буквами», находя, что «всё это зачины очень коротких рецензий, следы рутинной, злободневной (и практически ежедневной) журнальной работы. Писалось не для вечности…» [21]

«Не для вечности» предназначались и письма, контрастирующие – в своей свободной манере изложения и откровенной интимности содержания – с публичными заявлениями, звучащими порой в рецензионных опусах наших героев. Так, предваряя публикацию брюсовских корреспонденций, тот же К. И. Чуковский с каким-то по-детски наивным прямодушием сообщает: «Особенно много в этих письмах язвительных строк о Бальмонте. Как раз в то время произошёл первый разрыв Валерия Брюсова с Бальмонтом; незадолго до этого их имена произносились рядом, их считали чуть не близнецами…» [22], к тому же – мастерами слова, мэтрами!..

В рецензии на «Stephanos», озаглавленной П. Струве как «Наше “бездарное” время: Заметки», несмотря на менторскую тональность («На всей новейшей русской поэзии, даже на талантливейших её представителях, лежит всё-таки [sic!] печать недостаточно серьёзного отношения к самим себе и своему творчеству. Это ужасно вредит Бальмонту, но это портит и Брюсова»), здраво звучит итоговое пожелание: «именно новейшая поэзия, не знающая никаких внешних оков и ограничений, нуждается в строгом до суровости отношении поэта к себе» (Полярная звезда. 1906. 19 марта. № 14. С. 228).

Имеющий уши да услышит, говорит пословица. Увы, если бы так! Маститым «собратьям-близнецам», печатающимся с завидной регулярностью, было не до чтения всех тех благоглупостей, которые выходили из-под пера иных «брюсоведов» и «бальмонтистов»…

«…Ничего примиряющего мы не можем отыскать в себе при виде прыгающих [привет от А. Крайнего! – А. Р.] Бальмонта и особенно Брюсова. Ведь как никак, а эти два поэта – самые яркие и самые крупные дарования на современном русском Парнасе, – пишет Вл. Кранихфельд в своих «журнальных отголосках». – Жаль русскую поэзию, жаль этих кувыркающихся поэтов, и досадно на эту узкую кружковщину, заставляющую их жаться то в “Новом пути”, то в “Золотом руне”, без меры славословить друг друга и сочинять для собственной кружковой потребы удивительнейшие эстетические теории…» (Мир Божий. 1906. № 4. Отд. II. С. 57—59).

…Критик Б. Г. [Б. М. Попов] находит в упоминавшемся выше сборнике «Корабли» (М., 1907) поразительное множество стихов: «половина книги занята ими. Здесь вся русская поэзия наших дней, начиная с венчанных имён Бальмонта и Брюсова, кончая самой юной молодёжью. <…> За исключением Мережковского и Гиппиус, нет, кажется, ни одного современного русского поэта, который бы не принёс своих даров на эти “Корабли”, радостно убегающие в светлую даль. Вспыхивающие алой кровью рубины и груды изумрудов царя искателей Бальмонта, багряное золото мексиканского солнца. Строгие чеканные изваяния великого ваятеля Брюсова…» (Перевал. 1907. № 5 (март). С. 52) – короче, выбирай на вкус, читатель, если, конечно, названные «цари» и «ваятели» тобой любимы…

В пространном обзоре Е. А. Ляцкого «Вопросы искусства в современных его отражениях» присутствует и такой характерный приём, как критика критики (довольно-таки редкое явление в «навозных кучах» статеек-однодневок, рассыпанных там и сям неутомимыми борзописцами): «…Более талантливые из поэтов наших дней, теперь уже, впрочем, далеко не новейшие – Бальмонт и Брюсов – развили в себе способность соединять разносторонность содержания с виртуозностью стиха, причём у первого – прекраснее форма, у второго – шире область поэтических наблюдений…». Однако, «в смысле содержания, в смысле отражения интересов окружающей действительности, гораздо разнообразнее Брюсов. <…> В прежние годы и он иногда сбивался на игру “переплесков и перезвонов”, но в них не было звенящей лёгкости бальмонтовского стиха, и язык, верный друг всякого истинного поэта, тотчас же обличал вычуры подчёркнутой “модернизации”…». И далее следуют «соображения» о книге Н. Пояркова «Поэты наших дней» – «книге, исходящей из лагеря “своих” и потому интересной с известной точки зрения. Сравнивая Бальмонта с Брюсовым, г. Поярков говорит: “Брюсов более сдержан, спокоен, но зато его поэзия глубже поэзии Бальмонта. Брюсов скупее в словах и признаниях, более внимателен к внешности стиха и красоте образов. Удельный вес всех последних книг Брюсова гораздо тяжелее и ценнее сборников Бальмонта, где много лишних, ненужных стихотворений. Но необузданность Бальмонта и сдержанность Брюсова имеют одну цель – восхваление радости бытия. Конечно, в поэзии и Бальмонта, и Брюсова встречаются места, проникнутые пессимизмом, в общем это – кочевые тучки, ненадолго омрачающие светлую лазурь”… Это, впрочем, едва ли так: поэзии Брюсова далеко до жизнерадостности Бальмонта…» [23].

К слову, и в рецензии Волжского [А. С. Глинка] на ту же книгу вновь звучит сравнение «далеко не новейших» с «молодыми, да ранними»: «В последнее десятилетие русская поэзия распустилась пышным цветом, народились новые формы и новое содержание вливается в них <…> Поэзия наших дней имеет в рядах своих несколько выдающихся имён, подлинных талантов. Большинство их вышло из рядов новой литературной школы так называемого декадентства и символизма. В первых своих выступлениях даже такие бесспорные таланты первой величины, как Бальмонт и Брюсов, были встречены почти всеобщим глумлением критики, теперь же читатель, а за ним и критика внимательно прислушиваются к самым последним, начинающим и молодым поэтам. Новейшая русская поэзия пробилась сквозь сомкнутый строй глумления и высмеивания, завоевала своё место в литературе и создала критику критиков» (Русская мысль. 1907. Кн. V. Отд. II. С. 92; курсив наш. – А. Р.).

…Из обширных мемуаров Ирины Одоевцевой приведём лишь одну цитату – о книге «Жар-птица» (1907), которая «вызвала уже не только разочарование, но даже возмущение. Брюсов в “Весах” резко осудил Бальмонта за желание улучшить былины, переделать их на современный вкус, нарядив Илью Муромца и Садко в пиджачную пару декадентов, и негодовал на то, что Бальмонт посмел заменить былинный, народный язык гладким, сладкозвучным, да к тому же ещё и рифмованным стихом» [24], и это – почти дословный текст брюсовской рецензии <4>.

К тому времени относятся и «литературные отклики» Вл. Кранихфельда, где, в частности, продолжен разговор о взаимных панегириках в символистской среде: «…Ещё так недавно, когда наши декаденты жили своим маленьким обособленным мирком, когда никто посторонний не проникал в их святилище, можно было думать, что все они были влюблены друг в друга. Взаимным восторгам перед красотою их творений не было границ, критике не было места. Воспевал ли Брюсов “тень несозданных созданий”, пел ли Бальмонт о “блаженно-извращённых наслаждениях” <…> – всё это принималось кружком с одинаковым восхищением. Вся табель о рангах кружка ограничивалась одним-единственным чином – гения, на меньшем они не мирились. Случалось им, конечно, и более детально оценивать творческую производительность друг друга, но их рецензии и критические статьи в лучшем случае походили на гимны, в худшем – напоминали рекламу» (Современный мир. 1907. № 11. C. 51). Не осталась без его внимания и бальмонтовская статья «Наше литературное сегодня» <5>, которую он цитирует, анализируя детально «симптомы современных переживаний и настроений»: «“Когда начинаются рассуждения о литературе и поэтическом творчестве, мною овладевает мучительная скука и беспомощная тоска… Критика, как критика, есть нонсенс”. Так сказал К. Д. Бальмонт, усаживаясь писать для “Золотого Руна” (№ 11–12, 1907 г.) критическую статью, посвящённую оценке современной русской литературы. <…> О современных русских поэтах Бальмонт также невысокого мнения. Однако он всё-таки чего-то ждёт от них. От кого же? От Брюсова? Но Брюсов “так весь проникся многоразличными влияниями французской литературы, что когда начинаешь выяснять, что есть собственно Валерий Брюсов”, то… “в смысле элементов мало что находишь доподлинно брюсовского”» (Современный мир. 1908. № 2. Отд. II. С. 25).

Своеобразным «противовесом» подобным высказываниям (далеко не единичным!) явились последовавшие затем заметки Н. Кадмина [Н. Абрамович] «“Подстриженные сады” современной поэзии» с напоминанием: «Мы пророки – так давно уже заявил Брюсов Бальмонту в послании к нему. Последнему он оставил название поэта, себе же взял высокое имя пророка…» (Образование. 1908. № 3. Отд. II. С. 27). А о книге “пророка” В. Брюсова «Пути и перепутья» (т. I, 1908) откликнулся всё тот же П. Я. [П. Якубович] (в рецензии под выразительным названием «Без руля и без ветрил»): «Вожди русского декаданса, гг. Бальмонт и Брюсов, то и дело провозглашаются теперь на страницах ежемесячной и ежедневной печати “большими” и “замечательными” поэтами…» (Русское богатство. 1908. № 5. Отд. II. С. 131); о 2-м томе он пишет с иронической усмешкой: «Некоторое чувство скромности овладевает нашим поэтом только тогда, когда речь заходит о “поэте и брате” г. Бальмонте, который считается как бы законным царём школы и стоит “где-то там, на высоте”, куда “нам не досягнуть” (заметим, кстати, эти стихи, посвященные Бальмонту, очень красивы)», – и продолжает повторять прежние упрёки: «Не стесняется г. Брюсов подражать даже “поэту и брату”, г. Бальмонту, надевая на себя, как он же, демонический плащ и завывая:

Люблю я кактусы, пасть орхидей и сосны,
А из людей лишь тех, кто презрел “не убий”…

Разве это не мотив из “Горящих зданий”?..» (Там же. № 9. Отд. II. С. 173). Вот уж поистине: не поздоровится от этаких «похвал»!..

…О критических особого рода «комплиментах» в этом несмолкаемом «александрийском состязании» умов свидетельствует ряд «менее восторженных замечаний о поэтах менее славных» Б. Бугаева [А. Белый], в статье «На перевале» (гл. Х. Вольноотпущенники) усомнившегося в том, что «болото эпигонов символизма оказывается высочайшим кряжем нового искусства»: «Если мы принимаем, скажем, Мережковского, Бальмонта, Иванова, Брюсова, Сологуба, Гиппиус, Ремизова и Блока, отчего бы нам не принять Рославлёва, Я. Година, Вл. Ленского и всевозможных “Башкиных”? <…> Воистину – обозная сволочь эти эпигоны символизма, не родившиеся в недрах движения, а присоединившиеся извне в тот момент, когда терять им решительно нечего…» (Весы. 1908. № 2. С. 69; 72). [25]

…В июле 1909 г., рецензируя новый сборник В. Брюсова «Все напевы: Стихи 1906—1909», В. Львов [В. Львов-Рогачевский] упоминает об итогах одной недавней анкеты, где «ему [Брюсову] предоставили второе место среди семи лучших русских поэтов, из 169 голосов – 130 достались Бальмонту и 107 Брюсову» (Современный мир. 1909. № 7. Отд. II. С. 184). А в серии статей «Лирика современной души», сравнивая этих двух «ещё недавно проклинаемых», а ныне «увенчанных лаврами поэтов», приходит к выводу: «Если поэзию Бальмонта венчает виноградная ветвь, то упорный и суровый труд Брюсова – это “плуг, лопата и кирка”. <…> Для Бальмонта прекрасны “дети солнца”, – Валерию Брюсову близок “халдейский пастух”, который по ночам “за звёздами следил”. Бальмонтовское и брюсовское в особенности резко чувствуется, когда вы читаете “Фейные сказки” К. Бальмонта, этот “букетик из тонких былинок”, и цикл стихотворений В. Брюсова “Книжка для детей”. Кто прочтёт воздушные “сказочки” и “песенки” одного и серьёзные, исполненные раздумья, стихи другого, тот почувствует резкий контраст, тот скажет себе: “Былинки и Книга, дневное и ночное, майское и вековечное, детское и учительское – вот что такое бальмонтовское и брюсовское”» (Там же. 1910. № 6. Отд. II. С. 6, 7). – И вывод критика подтверждается более поздней записью Н. И. Петровской, однозначно уверенной, что «капризное экстатическое вдохновенье, управляющее, например, всей поэтической сущностью Бальмонта, Брюсов считал лабораторным процессом, о котором никто не должен знать <…>

Знаменитые строчки Бальмонта:

Нам нравятся поэты, похожие на нас,
Священные предметы, дабы украсить час, –

Брюсов приводил как яркий и комический пример поэтического “соловьиного пения”, где не требуется “работы”, упорной, часто ювелирной, часто скульптурной, часто философской…» (ЛН. 85, 786).

…В заключение хотим полностью воспроизвести бальмонтовское стихотворение, впервые увидевшее свет без малого столетие назад (Речь. 1912. 23 сент. № 261. С. 3, 5-е в цикле: В Океании) и с тех пор не перепечатывавшееся, в последней строке которого явственно звучит риторический «пушкинский» вопрос – как своеобразная перекличка «золотого» и «серебряного» века:

Между звёзд

Чего искать? Куда идти?
Корабль стремится по волне,
Морские звёзды – вдоль пути,
Иные звёзды – в вышине.

Морские звёзды чуть блеснут –
И тотчас гаснут близ меня,
Дрожа, скользя, вот тут, вот тут,
Лишь дразнят вспышками огня.

А те, в далёкой высоте,
Узорно-свитые огни,
До них идти – одной мечте,
Увы, так было искони.

Кипит вода. Встаёт земля.
Дымится дней немая нить.
Я в быстром беге корабля.
Куда мне плыть? Куда мне плыть?

…18 августа 1913 г. в газете «Утро России» была опубликована статья В. Брюсова «Право на работу» (№ 190, с. 2) – резкий отклик на статьи Бальмонта в той же газете «Восковые фигурки» (29 июля) и «Забывший себя» (3 августа). Её значение выходит за рамки спора двух виднейших русских символистов о взаимных оценках. Столкновение литературных соперников и бывших друзей ярко выявляет два противоположных подхода к пониманию поэзии и поэтического мастерства и демонстрирует в конечном счёте два противоположных типа поэтов (см: VI, 630). Возможно, именно эту «дискуссию» имела в виду Анна Ахматова, когда в разговоре с ней А. Гладков высказался о своей нелюбви к Бальмонту: «…Она с пониманием кивает и вспоминает, как после приезда Бальмонта из эмиграции в 1910-х годах на него ополчился в печати Брюсов. Бальмонт заносчиво отвечал, и они так спорили о дележе поэтического престола…» [26]

А всего через восемь лет, в августе 1921 г. другой их современник, Владислав Ходасевич, в одном из писем “скромно” обозначит свой взгляд на поэзию после смерти Блока: «…живых, т. е. таких, чтоб можно было написать новое, осталось в России три стихотворца: Белый, Ахматова да – простите – я. Бальмонт, Брюсов, Сологуб, Вяч. Иванов – ни звука к себе не прибавят…» [27]

Время показало, «куда плыть» «во мраке, но с жадностью света» бывшим соратникам и друзьям, кто из них останется «кормчим» на корабле, плывущем в Вечность…

Примечания

1. Кузичева А.П. Отзвук «лопнувшей струны» в поэзии «серебряного века» // Чеховиана. Чехов и «серебряный век». М.: Наука, 1996. С. 143.

2. См.: Анчугова Т. В. Брюсов-критик: (Статьи В. Я. Брюсова о К. Бальмонте) // Брюсовские чтения 1971 года. Ереван, 1973. С. 244–269; Ковалёва Т. Валерий Брюсов о Бальмонте: (К истории взаимоотношений в 90-е годы) // В. Брюсов и литература конца XIX – XX века / Ставропольский гос. пед. ин-т. Ставрополь, 1979. С. 53–61; Ковалёва Т. Брюсов о поэтическом мастерстве Бальмонта // Валерий Брюсов: Проблемы мастерства. Ставрополь, 1983. С. 159–167; Протасова Н.Н. Послания Валерия Брюсова Константину Бальмонту // Филология, журналистика, культурология в парадигме современного научного знания. Ставрополь, 2006. С. 167–172; др. работы.

3. Записки Отдела рукописей ГБЛ. Вып. 27. М., 1965. С. 13.

4. Серебряный век: Мемуары: (Сборник) / Сост. Т. Дубинская-Джалилова. М., 1990. С. 192.

5. Воспоминания о серебряном веке. М., 1993. С. 71, 73. В дополнение – яркое свидетельство Н. И. Петровской об этой «катастрофической эпохе»: «Развращающее влияние популяризованного “декадентства”, буйно прорвавшего все плотины и хлынувшего в толпу, закружилось смерчами во всех эстетизирующих барственных кругах и докатилось даже до гимназических застенков. И, конечно, законодателем (хотя и невольным, быть может) всех этих вскруживших голову дамам, их мужьям, старцам, девам и юношам неистовств – был Бальмонт. Его солнце стояло тогда в зените. <…> Брюсов долго стоял одиноким колоссом, и такого рода популярность презирал и ненавидел…» (Петровская Н.И. Из «Воспоминаний» / Публ. Ю. А. Красовского // Литературное наследство. Т. 85. Валерий Брюсов. М.: Наука, 1976. С. 778; далее ссылки на это издание – в тексте: ЛН. 85, с указанием страницы).

6. Андреева-Бальмонт Е.А. Воспоминания. М., 1997. С. 336–337.

7. Виноградова Н.А. Автографы Валерия Брюсова и Константина Бальмонта в книжном собрании Государственного Литературного музея // «Магический кристалл литературы»: (Исследования. Находки. Публикации): юбилейный сборник научных трудов (Государственный Литературный музей) / Под общ. ред. Н. В. Шахаловой. М., 2004. С. 142.

8. Брюсов В. [О кн.:] Ф. Сологуб. Собр. сочинений. Т. 1. Стихи. СПб., 1910 // Русская мысль. 1910. Кн. III. С. 53–54 (курсив наш. – А. Р.). Справедливости ради заметим, что обобщение «всех» звучит гиперболизированно, расходясь с иными высказываниями – например, в письме Ч. де Габриак к Е. Я. Архиппову (11 янв. 1922): «…И поэты любимые у нас общие, я тоже никогда не любила и не буду любить Брюсова и так же, как Вы, прошла через Бальмонта и так же через Уайльда и Гюисманса…» (Черубина де Габриак. Из мира уйти неразгаданной: Жизнеописание. Письма 1908–1928 годов. Письма Б. А. Лемана к М. А. Волошину / Сост., подгот. текстов и примеч. В. П. Купченко и Р. П. Хрулёвой. Феодосия; М., 2009. С. 101). А по свидетельству П. Перцова, Яков Полонский «остался также чужд первым стихам Сологуба и Бальмонта (не говоря уж о Брюсове), которые он ещё захватил. В Бальмонте он признавал, впрочем, внешний талант, но вся манера его была для него чуждой, а московские сборники “Русских символистов” (под редакцией В. Брюсова) вызывали в нём просто отвращение. Это для Полонского, как и для всех почти представителей старших поколений, было чем-то стоящим вне литературы» (Перцов П. Литературные воспоминания. 1890–1902 / Предисл. Б. Поршнева. М.; Л.: Academia, 1933. С. 126).

9. От редакции // Литературное наследство. Т. 98. Валерий Брюсов и его корреспонденты / Отв. ред. Н. А. Трифонов. Кн. 1. М.: Наука, 1991. C. 10; далее ссылки на это издание даны в тексте: ЛН. 98–1, с указанием страницы.

10. Перцов П. Ук. соч. С. 181. Разговор о «школе Бальмонта» был конкретизирован именами М. Лохвицкой, Е. Варженевской, А. Курсинского: «Все они перенимают у Бальмонта и внешность: блистательную отделку стиха, щеголяние рифмами, ритмом, созвучиями, – и самую сущность его поэзии» (цит. по: Письма В. Я. Брюсова к П. П. Перцову (1894–1896 гг.): К истории раннего русского символизма / Вступ. ст. П. Перцова. М.: ГАХН, 1927. С. 78). Изменение взглядов Брюсова находим в его статье «Проэкт всеобщего примирения»: «Мне кажется, – пишет он, – мы уже постигли, что “школы” и “течения” очень хороши в истории литературы, но совершенно неуместны в практической жизни…» (Весы. 1908. № 4. С. 46; подпись: В. Бакулин).

11. Цит. по: Брюсов В.Я. Собрание сочинений: В 7 т. Т. III. М., 1974. С. 597; далее ссылки на это издание – в тексте, с указанием римскими цифрами тома, арабскими – страницы.

12. См. подробнее: Куприяновский П.В.; Молчанова Н.А. Поэт с утренней душой: Жизнь, творчество, судьба Константина Бальмонта. М.: Индрик, 2003. С. 97–98. В связи с сонетом «К портрету К. Д. Бальмонта» стоит упомянуть об отклике (Андр-ич. [Е. Соловьёв]. Декаденты // Научное обозрение. 1901. № 8. C. 80–82), где после цитаты:

“Угрюмый облик! Каторжника взор!
С тобой роднится веток строй   бессвязный.
Ты в нашей жизни призрак   безобразный…
Но я в тебе люблю, – что весь ты ложь,
Что сам не знаешь ты, куда пойдёшь…”   и т. д.

следует ироническое: «Куда пойдёт Бальмонт – я тоже не знаю, но если он задумает сосредоточиться на своих мастерских переводах – то прежде всего, конечно, сам от этого выиграет. Об его оригинальных вещах могу сказать только то, что в них удивительное пристрастие к огню. Всё горит – небо горит, земля горит, мир горит, вода горит, сам Бальмонт в огне. Так что даже страшно делается и хочется закричать: пожар, горим! Уж очень пламенный человек этот г. Бальмонт, что, впрочем, служит оправданием его писанию на испанские мотивы. <…> А ведь талантлив он несомненно».

13. Горьковские чтения. М., 1961. С. 14.

14. То же: Горький М. Несобранные литературно-критические статьи. М., 1941. С. 43–50; см. также полемику: Богодуров А. О Бальмонте // Волгарь. 1900. 13 дек.; Веталис. Со стороны: (Письма из деревни) // Русская мысль. 1900. Кн. XII. С. 228–230 и др. Сообщив в письме к А. А. Шестёркиной (18 ноября), что «М. Горький написал статейку обо мне и Бальмонте», Брюсов спрашивает: «Может быть, любопытно вам посмотреть, как мгновенно напали на него – с очень явными угрозами – наши “блюстители”» (ЛН. 85, 628); в прилагаемой заметке (Пэк [В. Ашкинази]. Кстати // Новости дня. 1900. 17 нояб. № 6284. С. 3) говорилось, в частности: «безбрежный г. Бальмонт и ограниченный г. Брюсов нашли себе, наконец, защитника» в лице Горького; далее оба поэта названы «не знающими ни роду, ни племени», «бывшими людьми».

15. Брюсов В. Дневники. 1891–1910 / Подгот. к печ. И. М. Брюсова; Примеч. Н. С. Ашукина. М.: Изд. М. и С. Сабашниковых, 1927. С. 99.

16. Ханзен-Лёве А. Русский символизм. Система поэтических мотивов. Мифопоэтический символизм начала века. Космическая символика. СПб., 2003. С. 690. Упоминание о кормщиках даёт возможность указать и на стихотворение Бальмонта «Кормщик» (из книги «Зелёный вертоград», 1909), построенное на диалоге («Кто ты? – Кормщик корабля…»).

17. Крайний Антон. [З. Гиппиус]. Два зверя // Новый путь. 1903. № 6. С. 230.

18. Ровесник «Серебряного века»: («Записки» Б. А. Садовского) / Публ. С. В. Шумихина // Встречи с прошлым. Вып. 6. М., 1988. С. 124; см. также: Садовской Б. Из воспоминаний о Валерии Брюсове // Красная новь. 1928. 30 сент. № 40. С. 20.

19. См. также заметку о первом номере журнала «Весы», где «Брюсов находит, что Бальмонт великолепен, Бальмонт объявляет Брюсова неподражаемым; оба венчают Андрея Белого лавровым венком, а Андрей Белый курит фимиам обоим. В этом случае они напоминают историю петуха с кукушкой…» (Офеня. По книжной части // Русь. 1904. 16 февр. № 65. С. 2). А в статье «Религия и культура» (По поводу новой книги Д. С. Мережковского) С. Франк пишет: «Общественное мнение читателей, независимо от мнения критики и прямо вопреки ему, <…> уже давно признало выдающимися поэтами, например, Бальмонта и Брюсова, которые также, согласно требованию общепринятого “хорошего тона”, продолжают и поныне высмеиваться нашей журнальной критикой» (Полярная звезда. 1906. 5 марта. № 12. С. 46).

20. См.: Маковский Ф. Что такое русское декадентство // Образование. 1905. № 9. С. 125–142.

21. Агеев А. Кое-что о рецензии // Новое литературное обозрение. 2000. № 44. С. 302–303.

22. Брюсов В. Письма К. И. Чуковскому (27). 1906–1922 // Чуковский К.И. Репин. Горький. Маяковский. Брюсов: Воспоминания. М., 1940. С. 177–178. Допускаем, что «язвительность» самого К. И. по адресу Бальмонта, в многолетних выпадах не уменьшающаяся, в данном случае может быть объяснима и временем публикации, когда эмигрировавший в 1920 г. поэт давно уже числился на родине персоной нон грата.

23. Ляцкий Евг. Вопросы искусства в современных его отражениях: Окончание // Вестник Европы. 1907. № 4. С. 664; 666–667; 673.

24. Одоевцева И.В. На берегах Сены. М., 1989. С. 220. Ср. в письме Брюсова к самому автору книги (16/29 дек. 1906): «Ты говоришь, что “Жар-птица” событие в литературе. Как новая книга Бальмонта, – конечно. Но не как книга вообще. <…> Ты никогда не умел писать “сильных” стихотворений, это – вне Твоего дарования, и никогда не чувствовал русской стихии, это вне Твоей души. Стиля, взятого Тобой в “Жар-птице”, Ты не выдерживаешь ни на одной странице» (ЛН. 98–I, 181–182).

25. По воспоминаниям Е. А. Андреевой о Бальмонте, «с Андреем Белым он не был близок, хотя ставил его очень высоко как поэта и мыслителя», восклицая с негодованием: «Как он может не нравиться? Его стихи и мысли гениальны, а сам он такой красивый и изящный…» (Андреева Е. Ук. соч., с. 339). Редко откликающийся на критические суждения «того класса людей, который именуется русскими читателями» («Что они скажут о Вас или обо мне, решительно всё равно. Важно только то, что мы можем сказать друг о друге», – из письма 1903 г., см.: ЛН. 98–I, 150), Бальмонт тем не менее в этот раз не смог сдержаться и в письме к Брюсову (11 декабря) разразился об А. Белом целой тирадой: «…зачем не совестится он быть наглым, именно наглым, в своих статьях? Зачем он носит маску журналиста? И не замечает, что журнализм (а это болезнь именно для поэта опасна, он же настоящий поэт) мало-помалу опаутинил всю его душу, и что уж в “творчество” его он вошёл. Был светлоглазый красивый поэт, деликатнейший, стал же “неистово шумящий на помосте” крикливый журналист. За всё время его слюнобрызжущей брани он создал лишь одну хорошую формулу. И боюсь, ежели он “незапно” отойдёт, эпитафия его будет такова: “Здесь покоится он, возвестивший Обозную Сволочь (Писал и стихи)”» (там же, 199).

26. Гладков А. Из попутных записей: Об Анне Ахматовой / Публ. Ц. Кин // Вопросы литературы. 1976. № 9. С. 204.

27. Письма В. Ф. Ходасевича к В. Г. Лидину / Публ. И. Андреевой // Минувшее: Исторический альманах. Т. 14. М.: Открытое общество; Феникс, 1993. С. 428 (письмо от 27 августа).

 

<1> Здесь и далее его авторство установлено по: Литературная критика в ж. «Русское богатство» (1895–1918): Хронологический указатель анонимных рецензий с раскрытием авторства / Сост. М. Д. Эльзон // Лит. наследство. Т. 87. Из истории русской литературы и общественной мысли 1860–1890-х гг. М.: Наука, 1977 (см. с. 657 и др.).

<2> Невероятно сказать (лат.).

<3> О «прыгающих» поэтах см. также далее – в «журнальных отголосках» Вл. Кранихфельда (Мир Божий. 1906. № 4. Отд. II. С. 57–59).

<4> Ср.: «Бальмонт в “Жар-птице” возобновил именно такое нехудожественное отношение к народной поэзии. Должно быть, находя, что наши русские былины, песни, сказания не достаточно хороши, он всячески прихорашивает их, приспособляет к требованиям современного вкуса. Он одевает их в одежду рифмованного стиха, выбрасывает из них подробности, которые кажутся ему выходками дурного тона, вставляет в былины изречения современной мудрости, генеалогию которых надо вести от Фридриха Ницше. <…> смешны и жалки Илья Муромец и Садко Новгородский в сюртуке декадента» (Весы. 1907. № 10. С. 46).

<5> См.: Золотое руно. 1907. № 11–12. С. 60–63.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер