константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

Т.С. Петрова (г. Шуя) МИФОЛОГЕМА ПУТИ В ЛИРИКЕ К. Д. БАЛЬМОНТА 1890-х гг. – 1905 г.

Т.С. Петрова (г. Шуя)
МИФОЛОГЕМА ПУТИ В ЛИРИКЕ К. Д. БАЛЬМОНТА 1890-х гг. – 1905 г.

Мифологемой принято называть семантическую единицу художественного текста, суммирующую в себе архетипические смыслы ряда общекультурных (в том числе и литературных) текстов [1, с. 17, 43]. Таким образом, мифологема – это один из ключевых строевых элементов, обусловливающих соотношение микро- и макроконтекстов в становлении и реализации эстетически значимого содержания.

Для понимания символической лирики мифопоэтический аспект особенно важен, поскольку отражает специфику формирования и актуализации художественного смысла в символическом тексте. Самым непосредственным образом это проявляется в характере мифологемы пути.

О «поэтике пути» как одной из существенных характеристик лирики К. Бальмонта пишет Д.Е. Максимов: «Не случайно мы отмечаем в Бальмонте – на основании его предисловий, стихотворных деклараций и композиции его сборников – неуклонное желание подчеркнуть эволюцию своей поэзии, увидеть в ней логически стройный, расчленяемый по периодам путь развития» [2, с. 27]. В то же время исследователь утверждает, что «контуры эволюции лирического героя Бальмонта и заданная в его лирике, но не насыщенная глубоким переживанием тема пути представляется лишь беглым отражением и внешним отзвуком духовной жизни человека той эпохи» [2, с. 29]. По мнению Д. Е. Максимова, «условные вехи его пути: Тишина – Безбрежность – Солнце и так далее, то есть обобщённо формулированные темы его сборников, являются лишь абстрактными знаками, неспособными выразить живую полноту и внутреннее движение конкретной, связанной с исторической эпохой, личности» [2, с. 29].

Вместе с тем Д.Е. Максимов упоминает статью поэта Ю. Балтрушайтиса «О внутреннем пути Бальмонта» – «как одну из <…> попыток выдвинуть на первый план именно его развитие» [2, с. 27]. Заглавие статьи отражает вектор представления в ней пути как духовного движения творческой личности, определяющегося не только связью с исторической эпохой, но и вневременными проявлениями жизни духа. «Дару творческого наития, – пишет Балтрушайтис, – безусловно должны сопутствовать глубокая восприимчивость и неусыпные тревоги мысли и сердца, острота зрения и острота предчувствия, вечное и вечное преодоление человека в себе, – весь сложный и трудный душевный подвиг, который необходимо назвать даром внутренней жизни» [3, с. 63].

Балтрушайтис подчёркивает роль творческого пути Бальмонта «в последовательном восхождении внутреннего опыта людей к рождению нового космического мифа»: «Не к праздному наслаждению его изысканными образцами человеческая душа призывается здесь, а к деятельному соучастию, через тайну искусства, в истине этого внутреннего опыта и к человеческому освобождению через него» [3, с. 68].

Таким образом, внутренний путь Бальмонта как творческой личности Балтрушайтис определяет в мифопоэтических категориях и мерой истинности этого пути считает «трагическое сопричастие миру» и «готовность к творчеству» [3, с. 62].

Насколько значимым для самого поэта было осмысление собственного пути в творческом и жизнетворческом становлении, какое место занимает мифологема пути в его лирике, в какой мере она определяет сущностные характеристики бальмонтовского поэтического мира – все эти вопросы требуют диалектического подхода, последовательного анализа материала на разных этапах творческого становления [4]. Границы этапов творчества Бальмонта обоснованно представлены в концепции П. В. Куприяновского и Н. А. Молчановой [5, с. 431]. Обратимся к произведениям 1-го и 2-го этапов (конца 90-х гг. XIX в. – 1905 г.), которые сам поэт объединил в 5 книг. К 1904 году относится известное его суждение о характере собственного творческого пути как движения, которое «началось под Северным небом, но силою внутренней неизбежности, через жажду Безгранного, Безбрежного, через долгие скитания по пустынным равнинам и провалам Тишины, подошло к радостному Свету, к Огню, к победительному Солнцу» (I, с. 22).

Уже в первой книге стихов, объединившей сборники «Под северным небом», «В Безбрежности», «Тишина», мифологема пути обнаруживает соотнесённость пути космического («непочатого», то есть бесконечного) и личного, человеческого; обозначено и ведущее начало этого общего пути – божественное, и цель – «неведомая, но благодатная». Это представление пути, появившись в стихотворении «Смерть», уже содержит образ ступеней – ключевой в дальнейшем развёртывании бальмонтовской лирики. Внутренний духовный путь героя обозначен как восхождение «по лучезарным чистым ступеням»:

…Бестрепетно иди всё выше – выше
По лучезарным чистым ступеням,
Пока перед тобой не развернётся
Воздушная немая бесконечность,
Где время прекращает свой полёт.
Тогда познаешь ты, что есть свобода
В разумной подчинённости Творцу,
В смиренном почитании Природы, –
Что как по непочатому пути
Всегда вперёд стремится наше Солнце,
Ведя с собой и Землю и Луну
К прекрасному созвездью Геркулеса,
Так, вечного исполнено стремленья,
С собой нас увлекает Божество
К неведомой, но благодатной цели.
Живи, молись – делами и словами,
И смерть встречай как лучшей жизни весть.  (I, с. 23)

В этом декларативном представлении закономерного соотношения пути человека и мира отражена та данность, признание которой не предполагает романтического конфликта (а между тем именно он являет собой «нерв» первой книги Бальмонта) – конфликта между земным и небесным в природе человека: «Зачем Ты даровал мне душу неземную – / И приковал меня к земле?» (Зачем?, I, с. 29).

Личная воля лирического героя требует осознания цели пути; герой претерпевает романтическую раздвоенность: с одной стороны, наблюдается романтический порыв: «Прочь душа отсюда рвётся, / Жаждет воли и простора» (У фьорда, I, с. 32); с другой – в традициях демократической литературы обозначено стремление идти «путём тернистых бед» «без колебанья»: «Хочу я усладить хоть чьё-нибудь страданье, / Хочу я отереть хотя одну слезу!» (Уходит светлый май, I, с. 27).

Поэтому уже в первом сборнике Бальмонта путь представляется как преодоление препятствий, активное устремление к цели – пусть ещё неясной, неведомой. Традиционный образ корабля, борющегося с морской стихией, окрашен у Бальмонта в декадентские тона – это «чёлн томленья»: «Бросил берег, бьётся с бурей, / Ищет светлых снов чертог…» (Чёлн томленья, I, с. 47).

Мифологему пути в первой книге стихотворений Бальмонта отличает двойственный характер: путь представляется как восхождение (ключевой образ ступеней реализует этот мотив уже в стихотворении «Я мечтою ловил уходящие тени…», открывающем книгу «В безбрежности» (I, с. 56) [6, с. 55—60]) – и как скитальчество в поисках Земли обетованной (Океан, I, с. 64—65; «Мы шли в золотистом тумане…», I, с. 84—85); одинокий путь в пустыне, во льдах (В пещере, I, с. 68; Оазис, I, с. 85; Нескончаемый кошмар, I, с. 117).

Двойственным выступает и мотив возвращения, который А. Ханзен-Лёве в дьяволической декадентской поэтике связывает с идеей дурной бесконечности, бесплодного «пустого кружения» [7, с. 117]. У Бальмонта лирический герой в мечтах возвращается «к небу родимому» («Ночью мне виделся Кто-то таинственный…», I, с. 118), в реальности – устремившись «из-под северного неба» «на светлый Юг», осознаёт притяжение земной родины: «И, как узник, полюбивший долголетний мрак тюрьмы, / Я от Солнца удаляюсь, возвращаясь в царство тьмы» («Из-под северного неба…», I, с. 114).

Знаками высшего бытия, а значит, высшей цели в духовном движении остаются звёзды, контрастно соотнесённые с мраком земного мира. В книге «В Безбрежности» появляется образ Млечного Пути как продолжение земной дороги (I, с. 116—117); горящим атомом представляется человек, устремлённый к небесному бытию – «в туманной мгле пустынь безбрежных, / В бездонных сферах Бытия» (I, с. 125).

Итогом книги «В Безбрежности» выступает образ пути «за пределы предельного, / К безднам светлой Безбрежности», отражающий пафос «ненасытной мятежности», «жадного чувства» лирического героя: «Дерзкими усильями / Устремляясь к высоте, / Дальше, прочь от грани тесной, / Мы домчимся в мир чудесный / К неизвестной Красоте!» (I, с. 126). Уже здесь Красота – феномен высшего идеального мира, а потому – таинственная, неведомая, непознанная и оттого ещё более притягательная цель.

В книге «Тишина» мотив скитальчества развивается и доминирует как в реализации образов холодной пустыни, мёртвых кораблей, так и в соединении мотива восхождения с мотивом обмана: «Не ангелы, а демоны со мной / Печальную дорогу совершили, / И дни мои в обители земной / Развеялись, как груды тёмной пыли…» (Отверженный, I, с. 166); «Всхожу – и бледнеет мечта, / К печали ведёт высота, / За ярким окном пустота, – / Меня обманули ступени…» (Кошмары, I, с. 176).

Лирический герой по-прежнему устремлён «к целям сказочным» (I, с. 148), «в иные края» (I, с. 186), «к Небу» (I, с. 186), «к Красоте» (I, с. 134). Двойственность его состояния проявляется в том, что, с одной стороны, он слышит «тайный ропот Вечности» и уходит за ним от земного (Прости!, I, с. 162); с другой – «с сердцем говорит церковная ограда, / Кладбища родного мирная земля» (Резигнация, I, с. 156). Пути земные приводят к родине только в мечтах; вся жизнь земная предстаёт «простором пустыни бесплодной» (Равнина, I, с. 179); бесплодно и безудержное стремление «в безбрежность»: «Куда иду я? К горным вершинам. / Куда иду я? К пустыням глухим. / Я брат холодному горному ветру, / Живу одиноко и растаю как дым…» («О, волны морские…», I, с. 186). «Бросив обманы земные», покорив вершины, герой «тайны Небес не достиг» (На вершине, I, с. 186—188).

Недостижимые цели предстают как «дали невозможные» – будь то земная родина или родина небесная. Уход «за пределы», с одной стороны, определяется романтической традицией (см., в частности, эпиграфы к циклам «Воздушно-белые» – I, с. 137, «Ветер с моря» – I, с. 146, «В дымке нежно-золотой» – I, с. 151), с другой – развёртыванием категорий неопределённости и беспредельности, отразившихся в названии книги «В безбрежности», а также в мотивах и образах изменчивости, неверности, обманчивости, забвения, неустойчивости во всём: «Я в бесцельности блуждаю, в беспредельности грущу, / И, утратив счёт ошибкам, больше Бога не ищу…» (В лабиринте, I, с. 184).

Специфика бальмонтовской актуализации мифологемы пути в первой книге («Под северным небом», «В безбрежности», «Тишина»), отражающей творческие поиски первого периода, – в стремлении обозначить в качестве направляющего, стержневого начала в поисках человеком духовного пути – Бога, Творца, в представлении Красоты как необходимой характеристики Божьего мира. Именно в утрате связи с божественным началом видит лирический герой причину своей неприкаянности:

…Зачем же, – дух стремления,
В разлуке с Красотой, –
Я жажду отдаления
От родины святой!
Я – искра, отступившая
От Солнца своего,
И Бога позабывшая,
Не знаю, для чего! (Искры, I, с. 134)

«Родина святая» – здесь, безусловно, небесная отчизна – духовная родина всякой человеческой души [8, с. 6—12].

Книга «Тишина», а вместе с ней книга лирики первого периода творчества Бальмонта, заканчивается очень важным образом путеводной звезды, заглавным для заключительного стихотворения – «Звезда пустыни». Вопль блуждающего в пустыне путника («О, Господи, молю Тебя, приди! / Уж тридцать лет в пустыне я блуждаю» – I, с. 198) находит отклик (хотя опять-таки символически невнятный), а лирический герой прозревает выход к «Небу небес» и вечному счастью:

…Донёсся откуда-то гаснущий звон,
И стал вырастать в вышину небосклон.
И взорам открылось при свете зарниц,
Что в небе есть тайны, но нет в нём границ.

И образ пустыни от взоров исчез,
За небом раздвинулось Небо небес.
Что жизнью казалось, то сном пронеслось,
И вечное, вечное счастье зажглось.
(Звезда пустыни, I, с. 200)

Итак, в финале первой книги путь космический увлекает лирического героя – искателя небывалого и безграничного – вечного счастья.

Второй период творчества Бальмонта открывает книга «Горящие здания», созданная на рубеже веков и имеющая подзаголовок «Лирика современной души». Путь лирического героя позиционирован в ней как поиск соединения с мировым, путь, пересоздающий душу: «Я иду, я иду, я ухожу, я меняю и изменяюсь сам <…> Я отдаюсь мировому, и Мир входит в меня <…> Прощай, моё вчера. Скорей к неизвестному Завтра!» (Из записной книжки, I, с. 207—208). Открытая устремлённость к новому как доминирующее состояние «современной души» передаётся не только прежними образами – морского плавания, восхождения на высоту, лабиринта, пустыни, странствия по земным дорогам, – но и новыми – всадника на коне, кочующих скифов (Скифы, I, с. 215), а также пожара и поиска пути в пожаре: «…А я двойник себя, я всадник на коне, / Бесцельно едущий – куда? Кто скажет мне?.. <…> О, тени прошлого! – Простите же меня, / На страшном рубеже, средь дыма и огня!» (Лесной пожар, I, с. 239).

Драматизация в изображении пути наблюдается и в прежних образах и связана, прежде всего, с непостижимостью целей, невозможностью понять суть жизни и смысл человеческого существования («О, человек, спроси зверей / О цели странствия земного!» – Слово завета, I, с. 211). Поэтому мотив морского плавания в нарративной составляющей книги связан с изображением ослепления в пути («И плыли они без конца, без конца, / И путь свой свершили – слепыми» – И плыли они, I, с. 242); равнина предстаёт аналогом бесплодного бытия, обречённого на «беспутное», тупиковое существование (Равнина, I, с. 274); а восхождение завершается замкнутостью в башне (В башне, I, с. 263). Непостижимость пути отнимает у человека волю (Скрижали, I, с. 243) и обрекает его на бесцельные скитания в одиночестве («Есть люди, присуждённые к скитаньям, / Где б ни был я, – я всем чужой, всегда <…> Разлука! След чужого корабля! / Порыв волны к другой волне, несхожей. / Да, я бродяга, топчущий поля…» – Разлука, I, с. 268).

Поэтому преодоление скованности, инертности духа предстаёт в «Горящих зданиях» необходимым условием для внутреннего движения, для приближения, пусть к непознаваемому, но необходимому и зовущему высокому идеалу. В решимости преодолеть все трудности пути, кажущегося бесцельным, выйти к новому, яркому, просветляющему душу – пафос цикла «Страна неволи». Завершающее стихотворение этого цикла представляет изменчивость как необходимое условие поиска внутренней силы и молодости, а внутренний путь – как движение к своим истокам, к соединению с родным духовным началом:

Сквозь мир случайностей, к живому роднику,
Идя по жгучему и гладкому песку,
По тайным лестницам взбираясь к высоте,
Крылатым коршуном повисши в пустоте,
Мой дух изменчивый стремится каждый миг,
Всё ищет, молится: «О, где же мой родник?
Весь мир случайностей отдам я за него,
За оправдание мечтанья моего,
За радость впить в себя огни его лучей,
За исцеление от старости моей». (I, с. 253)

В таком контексте и образы иных стран (Воспоминание о вечере в Амстердаме, I, с. 276; Исландия, I, с. 277), и тяга плыть «от острова к острову» (эпиграф из Шелли к стихотворению «Лесные травы», I, с. 270) – всё это выражение устремлённости к преодолению инертности, и прежде всего внутреннего, духовного застоя. Путеводным началом остаётся звезда, зовущая «оттуда» («Идите все на зов звезды, / Глядите, я горю пред вами. / Я обещаю вам сады / С неомрачёнными цветами». Оттуда, I, с. 284), и папоротник – фольклорный образ, воплощающий таинственную силу и соотносящийся в сознании лирического героя опять-таки со звездой и духовным укреплением: «Тенью лёгкой и неслышной / Я замедлил у пути, / Там, где папоротник пышный / Должен будет расцвести…// <…> Доверяясь этой жгучей / И таинственной звезде, / Я пройду, как дух могучий, / По земле и по воде…» (Папоротник, I, с. 287).

Уверенность в том, что путь человечества не бесцелен, укрепляется по мере того, как лирический герой осознаёт взаимосвязанность и взаимодействие всего в природном и духовном мире, источник, суть и цель которого – его Создатель:

От бледного листка испуганной осины
До сказочных планет, где день длинней,   чем век,
Всё – тонкие штрихи законченной картины,
Всё – тайные пути неуловимых рек.

Все помыслы ума – широкие дороги,
Все вспышки страстные – подъёмные мосты,
И как бы ни были мы бедны и убоги,
Мы всё-таки дойдём до нужной высоты.

<…>
Вдруг глянет снившийся, но скрытый Океан.
И цель пути поняв, счастливые навеки,
Мы все благословим раздавшуюся тьму,
И, словно радостно-расширенные реки,
Своими устьями, любя, прильнём к Нему.   (И да, и нет, I, с. 291)

Однако путь к Создателю мира автор «Горящих зданий» представляет неоднозначно. В стихотворении «Круговорот» из цикла «Индийские травы» – это закономерное возвращение из «душного зноя», «тяжёлого плена» земной жизни – к «святому покою» инобытия, где царит всепримиряющий, непознаваемый, «всегда блаженный» Он: «…Никем не понят и незнаем, / Он любит свет и тьму, / И круг заветный мы свершаем, / Чтобы прийти к Нему. / Как луч, от Солнца, в жгучем зное, / Сквозь бездну мглы скользим, / И вновь – к Нему, в святом покое, / И вот мы снова – с Ним!» (Круговорот, I, с. 298).

С другой стороны, в земном пути лирического героя восхождение неизбежно взаимодействует с падением, и образ ступеней актуализирует теперь не только мотив подъёма, но и контрастное состояние (не случайно в сравнительной конструкции появляется образ змея – носителя гибельного, искусительного начала): «Идеи, образы, изображенья, тени, / Вы, вниз ведущие, но пышные ступени, – / Как змей сквозь вас виясь, я вас люблю равно, / Чтоб видеть высоту, я падаю на дно. / <…> Я сладко опьянён, и, как лукавый змей, / Покинув глубь, всхожу… Ещё! Вот так! Скорей!» (I, с. 292).

Само восхождение находится в соотношении с образом «лукавого змея», и предопределённость такого «волнообразного» пути тяготеет к «дурной бесконечности», представляя также своего рода круговорот.

В то же время в цикле «Безветрие» путь лирического героя – это неуклонное восхождение «по лабиринтным кручам», через «покой пустынь», сквозь «дымные пожары» «за грани вечных гор» – к вершинам, к той черте, за которой время превращается в Вечность (Предвещание, I, с. 307), а человек переживает преображение, утрачивая бренное, земное и обращаясь к своему предназначению, погружаясь в бездонное «мгновенье красоты» (Вершины, I, с. 307—308).

Характерно, что условием такого перехода выступает победа человека над «громадой зол», а образом, связующим время и Вечность, становится «мост воздушно-золотой» (Мост, I, с. 308—309).

Итак, космический образ духовного пути лирического героя в книге «Горящие здания» до самого конца представляется как волна бессильного падения – и нового восхождения. Этим заканчивается цикл «Безветрие» (стихотворение «Белая страна», I, с. 309); тот же сюжет борьбы с «ужасным Ничто» и победой Света – в итоговом стихотворении «Смертию – Смерть». В символической схватке за бессмертие вселенной (во сне) герой, превратившись «в главный лик Змеи», побеждает злое, гибельное – змеиное начало и воплощает звёздное, надмирное – в образе Люцифера:

Вновь манит Мир безвестной глубиной,
Нет больше стен, нет сказки, жалко-скудной,
И я не Змей, уродливо-больной,
Я – Люцифер небесно-изумрудный,
В Безбрежности, освобождённой мной.

Тем не менее, бессмертие Вселенной и «море Света», представленное здесь, – это проявление дьяволического сознания и «перевёрнутой» символистской образности, поскольку связаны с поэтизированным образом Люцифера.

Таков итог мифопоэтики пути в тексте, предшествующем третьей книге Бальмонта – «Будем как Солнце», имеющей подзаголовок «Книга Символов».

В заглавном стихотворении книги – «Будем как Солнце!» – возникает образ золотого пути, полемически соотнесённый с Золотым Путём Будды. У Бальмонта это путь солнечный, пересоздающий человека; цель такого пути – полнота и яркость чувств, молодость души, идеальная Красота. Поэтому и эпиграф из Анаксагора, открывающий третью книгу Бальмонта, прочитывается как символическое обозначение цели жизненного и творческого пути поэта, устремлённого к пути космическому: «Я в этот мир пришёл, чтоб видеть Солнце» (I, с. 314).

Миф о солнечном пути, преображающем мир и человека, – один из ключевых в книге. Он устойчиво реализует семантику молодости, любви, светоносности, духовного возрастания, проявляющуюся в разных образных ипостасях: огненной («О, душа восходящей стихии, стремящейся в твердь!» – Гимн Огню, I, с. 322), воздушной («Воздух прозрачный и всё золотое» – «Будем как Солнце…», I, с. 315; свободный, играющий, неверный Ветер – Ветер гор и морей, I, с. 342—343; Ветер – I, с. 343—344), водной («Золотая возможность дождей» – Воздушный храм, I, с. 317; «В пенье звонкого ручья / Переменность трепетанья. / В нём отдельность бытия, / Восхваленье мирозданья. // Он сорвался с высоты, / Возжелав безвестной дали. / Многоснежные хребты / В нём стремленье воспитали…» – Пенье ручья, I, с. 407), цветущей земной («И как будто обрызгало светлою пылью / Желтизну созревающих нив» – Воздушный храм, I, с. 317). Приведённые и другие примеры доказывают, что все образные ипостаси солнечного пути находятся в тесном взаимодействии. Это очень органично представлено в стихотворении «Голос заката»: «Вот и Солнце, удаляясь на покой, / Опускается за сонною рекой, / И последний блеск по воздуху разлит, / Золотой пожар за липами горит. // А развесистые липы, все в цвету, / Затаили многоцветную мечту. / Льют пленительно медвяный аромат, / Этой пряностью приветствуют закат. // Золотой пожар за тканями ветвей / Изменяется в нарядности своей. / Он горит, как пламя новых пышных чар, / Лиловато-жёлто-розовый пожар» (I, с. 317).

Кроме того, миф о солнечном пути реализуется в ментальной ипостаси – в образах, отражающих преображение внутреннего состояния человека. Прежде всего, это сон золотой – состояние устремлённости к солнечному началу, мечта о приобщении к миру вечной молодости и Красоты, молитва, соединяющая человека с высшим неземным миром, с самим Творцом («Будем как Солнце! Забудем о том…», I, с. 316).

В тексте книги отражение солнечного пути, преобразующего человека, многократно осуществляется в образах органичного соотношения, непосредственного взаимопроникновения бытового (реального) и бытийного (ноуменального) миров, причём солнечное начало выступает именно путём просветления и преображения как земного, так и надмирного состояния. Это наблюдается в лирическом сюжете стихотворения «Воздушный храм» (I, с. 316—317) [9, с. 59—62], в стихотворениях «Голос заката» (I, с. 317), «Двойная жизнь» (I, с. 330—331). Приведём небольшое стихотворение, в котором символическое представление духовного преображения Солнцем создаётся на основе психологического параллелизма:

Север

Как пленительна весна
Там, где снег – не сновиденье,
Где полгода – тишина,
Перед счастьем возрожденья.

Там душа, волнуясь, ждёт:
Что ж, сегодня торжествуем?
Что ж, река разрушит лёд
Бурным влажным поцелуем?

Там весна – как смерть врага,
Все вдвойне от Солнца пьяны.
Вас приветствую, снега,
Вас, бессмертные туманы!
(I, с. 345—346)

Взаимодействие стихий в определении характера творческого пути отражено в знаменитом «Завете бытия» (I, с. 344), в «Моих песнопеньях» (I, с. 356); путь Солнца как критерий границ земного бытия представлен в стихотворении «Цветок» (I, с. 352). Аналогично выражено проявление бытия / небытия в любовном сюжете стихотворения «Солнце удалилось», где с образом Солнца в восприятии лирического героя соотносится возлюбленная: «Солнце удалилось. Я опять один. / Солнце удалилось от земных долин. / Снежные вершины свет его хранят. / Солнце посылает свой последний взгляд. <…> – Где ж твой тихий угол? – Нет его нигде. / Он лишь там, где взор твой устремлён к звезде. / Он лишь там, где светит луч твоей мечты. / Только там, где Солнце. Только там, где ты» (I, с. 372).

Предельное выражение преображённого Солнцем состояния, приближения к солнечному идеалу в своих устремлениях наблюдаем в стихотворении «Мой милый! – ты сказала мне…», где образ цельности и внутренней просветлённости, наполненности солнечной силой построен параллельно евангельскому определению сути Христа: «Я есмь Путь и Истина и Жизнь» (Ин. 14, 6): «…Пойми, о нежная мечта: / Я жизнь, я солнце, красота, / Я время сказкой зачарую, / Я в страсти звёзды создаю, / Я весь – весна, когда пою, / Я – светлый бог, когда целую!» (I, с. 398—399). Поэтический образ светлого бога отражает также черты греческого бога любви и солнца – Аполлона.

Характерно, что Млечный Путь, связанный в книге «В Безбрежности» с семантикой небесного запредельного движения (Млечный Путь, I, с. 116—117), здесь выступает заглавным образом раздела, посвящённого любви. Восьмое стихотворение, отражающее в названии ключевой образ всего раздела (сонет «Млечный Путь»), акцентирует не просто инобытийный характер этого образа, но его стихийный, вневременной статус и представляет «звёздный хаос мирозданья» как осуществление жизненного пути на основании иррационального (и поэтому наиболее верного) – первозданного начала – любви:

В те дни, когда везде был Млечный Путь,
Я полюбил несдержанность мечтанья,
И верю, звёздный хаос мирозданья
В моих словах блеснёт когда-нибудь.
<…> В начальной тьме оставил я примету,
Сказав тебе: «Прощай, когда-нибудь
Мы вновь с тобой полюбим – Млечный Путь»
(I, с. 376—377).

Динамика в развёртывании мифологемы пути в книге «Будем как Солнце» определяется целым рядом факторов:

– развитием мотива движения и достижения определённой цели в диалектическом взаимодействии с представлением неподвижности, статичности – как внешней, так и внутренней (ср., например, «Воля» (I, с. 359) и «Я заснул на распутье глухом…» (I, с. 373));

– изображением пути креативного (целеустремлённого, направленного), солнечного – «в сне золотом» («Будем как Солнце», I, с. 315—316) – и хаотичного блуждания «в лунатическом сне» (Влияние Луны, I, с. 323);

– изображением устремлённости к неведомым странам – и возвращения («Двойная жизнь», I, с. 330); обратного возвращения – от «сумрака скитания земного» к «царствию Безветрия» (Безветрие, I, с. 341);

– представлением внутреннего пути в движении от релятивистского безразличия («Что бесчестное? Честное? / Что горит? Что темно? / Я иду в неизвестное, / И душе всё равно» – «Жить среди беззакония…», I, с. 358) – к сознательному приятию мира в его совокупной цельности («Но люблю безотчётное, / И восторг, и позор, / И пространство болотное, / И возвышенность гор…» – там же, с. 359); в борьбе тьмы и света, бездорожья и простора («…Я в лес вошёл, но лес пройду, прозрачен, как ручей, / И выйду к морю ясному божественных лучей» – Ведьма, I, с. 421);

– отражением соотнесённого движения к Вечности – в падении («Мне Вечность в пропасти видна!» – «Я полюбил своё беспутство», I, с. 361) – «в пляске круговой / Над раскрывающейся бездною» (Поэты, I, с. 411) – и на взлёте («Ярко только Солнце, вечен только Бог!» – I, с. 450).

Мотив поиска пути – один из ключевых в книге «Будем как Солнце», поскольку, как справедливо отмечает М. В. Марьева, поэтический строй этой книги отражает модель мироустройства, непосредственной частью которого является человеческое сознание [10, с. 261, 263]. Попытка понять место человеческого пути в космическом движении всего мира непосредственно определяет эсхатологический сюжет всей книги. В изображении процесса познания акцентирована необходимость преодоления рационального подхода, своего рода человеческого своеволия, гибельного для поиска вечных истин («…Ваш ум жестоким был для вас врагом. / Он вас завлёк в безмерные пустыни, / Где всюду только пропасти кругом. // Вот почему вы прокляты отныне, / Среди высоких плотных этих стен, / С душою, полной мрака и гордыни…» – Осуждённые, I, с. 478). Как наваждение представляется дьявольская версия бессмысленности бытия и невозможности найти ответ на вопрос «Куда ж влекут нас цели роковые?» (Наваждение, I, с. 463). Само по себе стремление к познанию путей мира изображается как одно из стержневых и достойнейших качеств человеческой души, в мифопоэтическом строе стихотворения «Искатели» названном «бессмертной тоской»: «…И время усмехнулось их бессилью. / И двинулось. Прошли года. Века. / Их внешний вид давно кружится пылью. / Но светит их бессмертная тоска!» (I, с. 444).

Необходимость признания чудесного в основании путей мирового бытия определяет бальмонтовскую концепцию диалектического взаимодействия противоположных начал как в мироустройстве, так и в его постижении:

Верьте мне, обманутые люди,
Я, как вы, ходил по всем путям.
Наша жизнь есть чудо в вечном Чуде,
Наша жизнь – и здесь, и вечно там.
<…> Но, когда с застывшими чертами,
Мёртвые, торжественно мы спим,
Он, Незримый, дышит рядом с нами,
И, молясь, беседуем мы с Ним.

И душе таинственно понятно,
В этот миг беседы роковой,
Что в пути, пройдённом безвозвратно,
Рок её был выбран ей самой.

Но, стремясь, греша, страдая, плача,
Дух наш вольный был всегда храним.
Жизнь была решённая задача,
Смерть пришла как радость встречи с Ним. (I, с. 450—451)

Таким образом, в представлении пути к постижению смысла бытия в этой книге Бальмонта – диалектическая основа: сам по себе путь заключает в себе идею движения. «По Бальмонту, гармоничное взаимодействие противоположностей (неравновесие универсальной цельно-двойственной структуры) есть исток и причина движения, развития, – пишет М. В. Марьева. – Движение же – абсолютное свойство и перифраза истинной жизни» [10, с. 261]. В то же время любое движение предполагает череду состояний, дискретных фаз, сменяющих друг друга, – и эта изменчивость влечёт за собой преображение сущего. В масштабе мирового бытия, стремясь быть «каплей в вечном», лирический герой Бальмонта осознаёт себя самим собой лишь на грани тех или иных бытийных состояний. Именно этому посвящено стихотворение «Вечерний час» – предпоследнее в поэме «Художник-Дьявол», завершающей книгу:

…О, всё поёт и блещет как ручей,
И сладко знать, что ты как звон мгновенья,
Что ты живёшь, но ты ничей, ничей.

Объятый безызмерностью забвенья,
Ты святость и преступность победил,
В блаженстве мирового единенья.

<…> Я счастлив, грустен, светел, одинок,
Я тень в воде, отброшенная ивой,
Я целен весь, иным я быть не мог… (Вечерний час, I, с. 484—485)

Мгновение самосознания как отражение в человеке средоточия бытия оттеняется изображением каменной неподвижности, инертности в следующем стихотворении, «Камень скал», чтобы итоговая часть поэмы, венчающая книгу, явила в себе суть, выраженную заглавием – «Освобождение». Космический путь всего мироздания представлен здесь в единстве бытийного и ментального, устремлённого к общей цели – «к безмерной Красоте»:

…Да будут пытки! В этом совершенство.
Да будет боль стремлений без конца!
От рабства мглы – до яркого главенства!

Мы звенья вкруг созвездного кольца,
Прогалины среди ветвей сплетённых,
Мы светотень разумного лица.

Лучами наших снов освобождённых
Мы тянемся к безмерной Красоте
В морях сознанья, звонких и бездонных.

Мы каждый миг – и те же и не те,
Великая расторгнута завеса,
Мы быстро мчимся к сказочной черте, –

Как наши звёзды к звёздам Геркулеса.
(Освобождение, I, с. 488)

Мотив освобождения «в морях сознанья» и устремлённости к Красоте соединяет эту книгу с предшествующей.

Ключевой образ книги «Будем как Солнце» – золотой путь – играет особую роль в композиционном и мифопоэтическом строе не только этого текста. Образ Солнца – связующий и ключевой в отношении следующей книги – «Только любовь», открывающейся «Гимном Солнцу».

Н. А. Молчанова называет центральным мотивом этой книги возвращение и определяет, что в общефилософском плане этот мотив «восходит к ницшеанскому и общесимволистскому “вечному возвращению”, воплощённому (в завершающем книгу цикле) в символике “мирового кольца”» [11, с. 59].

Семантика возвращения актуализируется и в ключевом образе Солнца, полного преобразующей силы, ведущего «мир, томившийся во мраке, / К красивой цельности отдельной красоты», «к Бессмертию Огней», наполняющему лирического героя творческой силой: «Ты жжёшь костры в глубоком небосклоне, / И я светло, сжигая жизнь, горю!» (Гимн Солнцу, II, с. 13). Вспомним «Завет Бытия» из предыдущей книги: «Я спросил у высокого Солнца, / Как мне вспыхнуть светлее зари. / Ничего не ответило Солнце, / Но душа услыхала: “Гори!”» (I, с. 344).

Мотив возвращения развёртывается в аспекте устремлённости к родным местам, к детской непосредственности, чуткости к миру и чистоте (Возвращение, II, с. 27). Ряд образов, реализующих в мифопоэтике пути семантику движения, свободы, стремления к новому, неизведанному (ручей, ветер, облачко, звезда, дорога), дополняется новым – это снежинка, смело совершающая полёт в неведомое: «Дорогой бурною / Легко проносится, / Не в высь лазурную, / На землю просится <…> Лежит пушистая, / Снежинка смелая. / Какая чистая, / Какая белая!» (Снежинка, II, с. 34—35).

С волей маленькой хрупкой снежинки к полёту, к новому, пусть гибельному, но неведомому миру контрастно соотносится состояние угрюмой неподвижности, застоя, разочарования и усталости, выраженное в целом ряде стихов из цикла «Безрадостность». Например:

Отчего мне так душно? Отчего мне  так скучно?
Я совсем остываю к мечте.
Дни мои равномерны, жизнь моя  однозвучна,
Я застыл на последней черте.
Только шаг остаётся, только миг  быстрокрылый,
И уйду я от бледных людей…
<…> Я угрюмый заложник, я  тоскующий пленный,
Я стою у последней черты.
<…> Только миг быстрокрылый,    и душа, альбатросом,
Унесётся к неведомой мгле.
Я устал приближаться от вопросов  к вопросам,
Я жалею, что жил на Земле.
(II, с. 77—78)

Характерно, что прежний мотив плавания в этом цикле реализует семантику прощания, утраты мечты, ухода из «сказки позабытой» (Прощание, II, с. 68). В то же время именно морская стихия определяет в книге «Только любовь» возвращение к странствиям, устремлённость к новым впечатлениям и чувствам – пусть не всегда радостным, но живым. В этом отношении стихотворение «Боль» представляет собой образную параллель стихотворению «Снежинка»:

…Тот, кто бросился в скитанья,
Не уйдёт тягот пути,
От страданья на страданье
Будет вынужден идти.

Но зато он встретит страны,
Где упьётся он мечтой,
Где измены и обманы
Поражают красотой.

<…> И опять, опять застонет
Лёгким ропотом челнок,
Рано ль, поздно ль, он потонет.
Так плывём же. Путь далёк.

Путь далёк до вечной Воли,
Но вернёмся мы в неё.
Я хочу стремиться к боли,
В этом счастие моё. (Боль, II, с. 83—84)

Соединение земного и небесного «незримыми теченьями» духа передаёт образ воздушной дороги, восходящий к творчеству Вл. Соловьёва (стихотворение «Воздушная дорога» (II, с. 90—91) посвящено его памяти). «Но мир Земли – для Неба не чужой», – утверждает лирический герой; и не случайно человек выступает в этом стихотворении пересечением земных и небесных путей («Но в нас проходит звёздная река»), причём не только в пространстве, но и во времени.

В стихотворении «Скорее» преодоление тягот земного пути, страха и тоски снова передаётся образом ступеней (лестниц), ведущих ввысь – к Солнцу. Символами духовного мира предстают здесь Ангелы:

Скорее, скорее, скорее, –
На лестницах Ангелы ждут.
Они замирают, бледнея,
И смотрят, и шепчут: «Идут!»

«Идём мы, о, Ангелы Рая,
Идём не года, а века.
Терзает нас тайна земная,
Нас мучает страх и тоска.

Последней надежды лишаясь,
Обрывистым трудным путём,
Срываясь, и снова взбираясь,
Идём мы, идём мы, идём.

По острым камням и обломкам,
По ужасам липких болот,
Конца не предвидя потёмкам,
Идём мы – как время идёт.

О, Ангелы, вы помогите
Уставшим идти по земле…

<…> Мы падаем, снова слабея.
Ужели напрасен весь труд?»
Но сердце торопит. Скорее!
Стремления к Солнцу ведут.
(II, с. 84—85)

Представляя победу света над тьмой, поэт контаминирует христианские образы и мифопоэтическую символику: «Но в яркий праздник Воскресенья / Весь мрак войдёт в безмерный Свет!» (Один из итогов, II, с. 102); «Сознанье, Сила, и Основа / Три ипостаси Одного. / О, да, в начале было Слово, / И не забуду я его. / В круженье Солнца мирового / Не отрекусь ни от чего» (Сознанье, Сила, и Основа, II, с. 103).

Возвращение к мировым основам действительно осуществляется в духовном бытии, а дух вечен. Духовный путь лирического героя книги «Только любовь» – приобщение к творческому началу через творчество («Безгласная поэма», II, с. 105—106) и любовь – великую божественную тайну, соединяющую земное и небесное в вечном бытии:

Есть что-то, что выше всех знаний и слов.
И я отвергаю слова мудрецов,
Я знаю и чувствую только одно,
Что пьяно оно, мировое вино.

Когда же упьюсь я вином мировым,
Умру и воскресну и буду живым.
И буду я с юными утренним вновь…
О, люди, я чувствую только любовь!
(К людям, II, с. 108)

Так выглядит композиционное кольцо книги «Только любовь», воплощающее в себе ключевой мотив возвращения. Образ мирового вина по-новому отразится в следующей книге – «Литургия красоты».

Н. А. Молчанова приводит очень точное замечание А. Блока по поводу места этой книги в ряду других: «То, что прежде волновало, Бальмонт замыкает ключами своих стихийных гимнов» [11, с. 65]. Мифологема пути развёртывается в аспекте отражения духовных поисков, контрастных состояний, обретений и потерь, однако ключевым выступает здесь образ космического пути, ведущего человека «к победительному Солнцу», с одной стороны, с другой – возвращающего ему мощь изначальных стихий. Движущей силой, обращающей человека на этот «светлый путь», становится творчество, «стих победный»: «Люди Солнце разлюбили, надо к Солнцу их вернуть, / Свет Луны они забыли, потеряли Млечный Путь… <…> Чтоб к Стихиям, людям бледным, показал я светлый путь, / Чтобы вновь стихом победным в Царство Солнца всех вернуть» (II, с. 110).

Таким образом, мотив круговращения, возвращения к истокам древней, изначальной жизненной силы сразу определяется как один из важнейших в мифологизации образа космического пути, столь же масштабного, сколь и непостижимого: «Яйцевидные атомы мчатся. Пути их – орбиты спиральные. / В нашем видимом явственном мире незримая мчится Вселенная… <…> В чём их цель, в чём их смысл, этих плясок, зачем коловратность бессменная… <…> Но кружиться должны мы, должны мы – зачем? – нам узнать не даровано» (Пляска атомов, II, с. 144—145).

Мировое кольцо, соединяющее мир творящей силой, трансформируется теперь в «водоворот спиральный», и путь космический в поэтическом строе книги обретает поистине экзистенциальную амбивалентность, обнаруживая одновременно направленность – и бесцельность, оформленность – и аморфность, предопределённость – и непостижимость. Не случайно особый характер такого мирового пути поэт передаёт синкретичными образами: «И вновь сомкнёт, скуёт водоворот спиральный / Звено упорное сложившихся планет, / И странной музыкой, безгласной и печальной, / В эфирных пропастях польётся звёздный свет…» (Мировая тюрьма, II, с. 147).

Путь человека по-прежнему представляется частью космического мирового пути, но, как и в предыдущих книгах, это ещё и путь познания и духовных поисков – от неуверенности и сомнений, отчаяния кризисного сознания («Все устали в тягостном пути. / Вот, теперь последняя дорога. / Если даже здесь не встретим Бога, / Больше негде Бога нам найти. // Страшный путь. Уступы. Скудный мох. / Западнями – всюду щели, срывы. / Будем ли в конце концов счастливы? / Как узнать! Как знать, какой Он, – Бог!» – Как знать!, II, с. 150) – до обнадёживающих перспектив («…И пусть, как Море синее, дороги далеки, / “Дойдёшь”, – тебе вещает лён, там в Небе всё отметится, / “Дойдёшь”, – твердят глаза детей, и шепчут васильки» – Синий, II, с. 178).

Самым мощным началом, укрепляющим человека на его пути, выступают у Бальмонта силы четырёх стихий. Изображение пути в «Литургии красоты» обнаруживает композиционное кольцо, образующееся начальным стихотворением «Люди Солнце разлюбили, надо к Солнцу их вернуть» и концовкой из четырёх произведений, посвящённых стихиям (Огонь, Вода, Воздух и Земля), которые Н. А. Молчанова называет «“стихийными гимнами” – поэмами» [11, с. 69]. В каждом из них мифологема пути наполняется представлением места той или иной стихии в формировании космического пути и соотношения с ним человека.

Стихия Огня выступает как непосредственная составляющая космического пути: «На всём моём пути есть светлая примета, / Мой взор – блестящий круг, за мною – вихри света, / Из тьмы и пламени узоры я плету» (Огонь, II, с. 183). Прозревая огненное начало в небесном, неземном мире, лирический герой именно поэтому стремится приобщиться к Огню, проникнуться духом творящего пламени, соединяющего земное и небесное: «Есть Духи Пламени в Незримом, / Как здесь цветы есть из Огня, / И пусть я сам развеюсь дымом, / Но пусть Огонь войдёт в меня» (Огонь, II, с. 192).

Космический масштаб приобретает образ соединения водного и небесного пространства во вселенском Млечном Пути: «Весь бледный, Океан слиялся с Небосклоном, / Нет нежеланного, ни в чём, ни где-нибудь. / Весь Мир наполнился одним воздушным звоном, / Вселенная была – единый Млечный Путь. // И этих бледных звёзд мерцающие реки / Сказали молча мне, какой удел нам дан. / И в тот полночный час я стал иным навеки, / И понял я, о чём поёт нам Океан» (Вода, II, с. 204).

Воздушная стихия активно представлена образом ветра, реализующим семантику свободного движения, изменчивости, лёгкости, приобщённости к мировым тайнам. В поэме «Воздух» ветер непосредственно соотнесён со способностью любить, соединяя в любви весь мир, а воздух – через Солнце и Море – со стихиями Огня и Воды (Воздух, II, с. 205, 211).

Наконец, Земля во всех многогранных и противоречивых своих проявлениях изображается как одноприродное человеку явление, и путь человека представлен в органичном сопряжении с космическим путём Земли: «Земля зелёная, я твой, но я воздушный, / Сама велела ты, чтоб здесь я был таким. / Ты в пропастях летишь, и я лечу, послушный, / Я страшен, как и ты, я чуткий и бездушный, / Хотя я весь – душа, и мне не быть другим…» (Земля, II, с. 213).

Именно в изображении Земли в «бездонности пространства», в «бурунах моря планетного», в согласии звёзд и планет образ космического пути мифологизируется и приобретает особую масштабность, объединяя в себе сущность всех стихий и человека в различных его проявлениях (физическом, психическом, духовном, ментальном и др.) Мотив круговращения и возвращения отражает в книге «Литургия Красоты» единство земной и небесной – духовной – родины человека, закономерный и в то же время чудесный путь души из небесного инобытия в земное и обратно: «Полосы, полосы вечного Света, / Радостной тайною Небо одето, – / Близко так стало, что было вдали. / Непостижимо-прекрасное чудо: – / Мчимся туда мы, ниспавши оттуда, / В глыбах бесцветных – восторг изумруда, / Майская сказка Земли» (Земля, II, с. 217).

Чудо земного бытия представлено как соединение в любви солнечного (опьяняющего) и лунного (волшебного, чарующего) начал. Так создаётся образ планеты любви – «зелёной звезды» – и её места в Вечности: «Всех любит Земля молодая, / Ей разных так сладко любить, / Различностью светов блистая, / Стожизненным можешь ты быть. // И вот половиною шара, / В котором Огонь без конца, / В горенье дневного пожара / Земля опьяняет сердца. // И в это же самое время / Другой половиной своей / Чарует влюблённое племя / Внушеньями лунных лучей. // И странно желанно слиянье / С Землёю двух светочей в Три. / Люби, говорит обаянье, / Бери – мы с тобою цари…» (Земля, II, 218).

Безусловно, в этом тексте отражается попытка представить ту грань космического мифа, в которой соединяется несоединимое: библейская архетипическая ситуация соблазнения змием первых людей, сотворённых Господом («И сказал змей жене: “Нет, не умрёте, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло”» – Быт. 3, 4—5) – и мотив блаженного слияния противоположных начал в бесконечном (вечном) – райском – проявлении Красоты (явленной здесь в наиважнейшей своей ипостаси – образе цветов): «Качает нас Вечность, качает, / Пьянеют земные цветы. / И Полночь, и День отвечает / Невесте небесной мечты» (Земля, II, с. 218).

Таким образом, Земля выступает блаженным царством любви, где происходит претворение временного – в вечное, где соединением силы всех стихий и воли человека возможен и должен осуществиться прорыв мирового бытия от старости – к солнечной молодости. В этом герой прозревает великую «тайну земную» (II, с. 219). В «стихийных гимнах» слово лирического героя наделено поистине творящей призывной силой, увлекающей Землю и вместе с ней человека на путь преображения: «И зыбится вечно игра / Хрусталя, бриллиантов, сапфира, жемчугов, янтарей, серебра, / Порождаемых Воздухом, Солнцем, и Луной, и Землёй, и Водой. / Слушай! Пора! / Будь – молодой! / Всё на Земле – в переменах, слагай же черту за чертой. <…> Есть острова. / Глубочайшие впадины синих морей / Неизменно вблизи островов залегают. / Будь душою своей – / Как они, / Те, что двойственность в слитность слагают. <…> Сном золотым / Нежит игра. / Нынче – как дым – / Станет вчера. / Духом святым, / Будь молодым. / Время! Скорее! Пора!» (Земля, II, с. 219—220).

В 9-й и 10-й главах, предваряющих апофеоз не только поэмы «Земля», но и всей книги «Литургия Красоты», создаётся трагический образ смерти, отражающий силы разрушения – космические, стихийные – или являющие собой человеческую вражду. Здесь тоже возникает образ опьянения – контрастный предыдущему, обусловленный фольклорным традиционным представлением битвы-пира: «Добиванье недобитых, расстрелянье дезертира, – / На такой меня зовёшь ты праздник радостного пира?»; «Здесь хозяин пьяный – Лава, будут помнить этот пир» (II, с. 222).

12-я глава поэмы «Земля», завершающая всю книгу, отражает в себе кульминацию заглавного мифопоэтического образа книги – литургии Красоты. В христианстве «литургия – общественное богослужение, в котором с воспоминанием крестных страданий и смерти Христовой, приносится бескровная жертва за Живых и умерших и преподаётся верующим Тело и Кровь Христова под видом хлеба и вина» [12, с. 145]. Таинство Причащения – Евхаристия (с греч. Благодарение [12, с. 86]) – установлено Самим Христом на Тайной Вечере, во время празднования накануне Своей смерти с Апостолами Пасхи (Мф. 26, 17; Мк. 14, 12; Лк. 22, 7). В «Толковании Евангелия» Б. И. Гладкова читаем: «Ветхозаветная пасха служила воспоминанием освобождения евреев от рабства египетского. Отныне же в том Царстве Божием, которое основал Христос, верные сыны этого Царства будут вспоминать иное освобождение, будут вспоминать Христа, указавшего путь к освобождению от греха, путь к блаженству в вечной жизни. <…> Для установления такого воспоминания о Нём и единения с Ним Он взял хлеб, благословил его, разломил на части и, раздавая Апостолам, сказал: “Примите, ядите: сие есть Тело Мое (Мф. 26, 26), которое за вас предается” (Лк, 22, 19). Потом, взяв чашу с вином, разбавленным, по обычаю, водой, произнёс слова благодарения Богу и, подавая её Апостолам, сказал: “Пейте из неё все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов (Мф. 26, 27—28). Сие творите в Мое воспоминание ” (Лк. 22, 19). И пили из этой чаши все» [13, с. 760—761].

Таким образом, в таинстве Евхаристии осуществляется приобщение человека к жизни вечной, осуществление пути истинного, ранее указанного Христом: «Да, Я – хлеб жизни (ИН. 6, 35); приходящий ко Мне и верующий в Меня не будет более мучиться этим голодом, не будет жаждать истины и искать пути к вечной жизни, ибо он найдёт во Мне и истину, и путь» [цитируется по: 13, с. 476].

Поэтому очевидно, что образы хлеба и вина в итоговой части книги обращены к христианским первоисточникам, отражающим ключевые смыслы сакрального пресуществления, спасения мира, освобождения его от греха на пути, указанном Господом. Безусловно, эти смыслы трансформированы у Бальмонта в символическом ключе и по сути своей органично связаны с мифопоэтическим строем бальмонтовской лирики.

Прежде всего, литургия Красоты – это служение именно Красоте как одной из важнейших ипостасей божества. В бальмонтовском космическом мифе Красота непосредственно связана с победой жизни над смертью (это поистине спасительная Красота, освобождающая мир от мрака, хаоса, холода, неподвижности, бездуховности и т. п.) Поэтому таинство приобщения к одухотворяющей Красоте представляется как проявление самой жизни: «Чья же там душа слышна? / Что так жизненно звучит? // Голос вечно-молодой, / Хоть почти-почти без слов. / Но прекрасный, но святой, / Как основа всех основ» (II, с. 222—223).

Таинство осуществляется в ночном мире, в свете Луны и звёзд, где всё одухотворено («Ночь глядит. / Ласков звёздный этот взгляд») и находится на пороге жизни вечной («…Глубоко / Дышит жизнь иного сна»). Именно потому, что мир представлен на рубеже, на грани временного и вечного, земного и инобытийного, явленного и прозреваемого, хлеб в этом контексте – это ещё не зерно, это нива, и в ней соединены и ласковый взгляд ночи и звёзд, и песня живых колосьев, которые «наклоняются ко сну»; «соки жизни» и необходимый «вечный труд», включающий человека в эту мистерию духовного освобождения и возрождения мира.

Точно так же и вино – это прежде всего живая лоза, «гроздья ягод над землёй, / Вновь основа всех основ» (II, с. 223), и опять – человеческий труд, превращающий виноград в вино и просветляющий всех радостью: «Радость светлая лица, / Звёзды ласково глядят. / Зреет, спеет без конца / Жёлтый, красный виноград» (II, с. 223)

Даже метафора «выжмут кровь» звучит в этом контексте ещё одной жизнеутверждающей нотой: «Эти ягоды сорвут, / Разомнут их, выжмут кровь. / Весел труд. Сердца поют. / В жизни вновь живёт Любовь».

В мифопоэтическом строе книги «Литургия Красоты» пресуществление хлеба в «победное Зерно Вечности», а вина – в «гроздья ягод Бытия» – действительно яркий аккорд, завершающий символическое представление пути как движения мира и человека во взаимодействии времени и Вечности:

Не окончатся мечты,
Всем засветится Весна!
Литургия Красоты
Есть, была и быть должна! (II, с. 224)

В то же время не случайно мотив поиска Истины, стремления к обретению связи с Богом, переживания отпадения от основ Божьего мира звучит драматично и проходит через все рассмотренные книги. Основной конфликт, отличающий мифологему пути на первом и втором этапах творчества Бальмонта, определяется невозможностью соотнести представление космического пути, отразившего в себе силу стихий и волю человека, с Божественным началом, определяющим суть и смысл мирового бытия, путь как осуществление Промысла Самого Творца.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Ханзен-Лёве А. Русский символизм. Система поэтических мотивов. Мифопоэтический символизм начала века. Космическая символика. СПб., 2003.

2. Максимов Д.Е. Поэзия и проза Ал. Блока. Л., 1975.

3. Балтрушайтис Ю. О внутреннем пути К. Бальмонта // Заветы. 1914. № 6.

4. Источником материала для исследования послужило издание: Бальмонт К.Д. Собрание сочинений: В 7 т. М., 2010. – Цитаты даются с указанием в круглых скобках тома римской цифрой и страницы – арабской.

5. Куприяновский П.В., Молчанова Н.А. «Поэт с утренней душой»: Жизнь, творчество, судьба Константина Бальмонта. М., 2003.

6. См. об этом: Петрова Т.С. Мотив восхождения в лирике К. Бальмонта: к интерпретации стихотворения «Я мечтою ловил уходящие тени…» / Куприяновские чтения – 2005: материалы межвуз. науч. конференции. Иваново, 2006.

7. Ханзен-Лёве А. Русский символизм. Система поэтических мотивов. Ранний символизм. СПб., 1999.

8. См. об этом: Петрова Т.С. Константин Бальмонт: «Где мой дом?» // Литература в школе. 2006. № 12.

9. См. об этом: Петрова Т.С. К. Д. Бальмонт – А. А. Фет: к проблеме поэтики соответствий // Русский язык в школе. 2007. № 5.

10. Марьева М.В. Книга К. Д. Бальмонта «Будем как Солнце»: Эклектика, ставшая гармонией. Иваново, 2008.

11. Молчанова Н.А. Поэзия К. Д. Бальмонта 1890-х – 1910-х годов: Проблемы творческой эволюции. М., 2002.

12. Справочный богословский преимущественно церковно-исторический словарь / Сост. Протоиерей Л. Петров. СПб., 1889. Репринт. изд.: 1996.

13. Гладков Б.И. Толкование Евангелия. Клин, 2004.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер